Почему в России нет социализма

I – Российский капитализм

Заметное социальное расслоение, разница в заработной плате, привилегии по роду занятий и разделение труда, обрекающее «рабочих» на фабричный ад и предоставляющее интеллектуалам монополию на комфорт, – можно ли всё это назвать совместимым с социализмом, как беззастенчиво утверждают коммунисты? Вилла для Косыгина и лачуги для рабочих; ракеты на Луну и очереди у мясной лавки; ядерный арсенал и дефицит мяса и круп: разве это назидательные картины общества будущего? Однако недостаточно просто ответить: нет! Ведь буржуазия уже научилась искусно эксплуатировать разочарование некоторых рабочих, столкнувшихся с суровой российской реальностью. Она настолько хороша, что говорит им: раз коммунизм не предлагает ничего лучшего, почему бы не довольствоваться старым добрым демократическим капитализмом? Для защитников «новых путей к социализму» язык практически не изменился. У каждого народа будет свой собственный социализм, который будет учитывать его традиции и его «степень цивилизованности»!

Мы, революционные марксисты, разоблачаем фальшивый русский коммунизм не для того, чтобы отвратить рабочих от действительности, а для того, чтобы доказать обратное, то есть, что недостатки нынешнего российского общества являются общими для всех существующих сегодня политических и социальных режимов, потому что все они, включая Россию, являются капиталистическими.
Чтобы говорить о России в этом плане, необходимо знать элементарные характеристики социализма. Но это возможно только при условии, что человек уже знает, что такое капитализм, и это именно то, что игнорируют утончённые духи, рассуждающие на эту тему по радио и телевидению или в заученных “научных” трудах. На самом деле речь идёт не о том, чтобы разглядеть лишь некоторые сопутствующие и побочные аспекты этого способа производства, а о том, чтобы определить его фундаментальные характеристики, чтобы уметь распознать его при любых обстоятельствах. Вкратце эти характеристики можно сформулировать следующим образом.

В капиталистическом обществе производятся товары; суть человеческой деятельности там посвящена производству предметов, которые обмениваются на деньги, продаются. Огромная масса производителей лишена средств производства, в отличие от ремесленника или мелкого фермера, владеющих собственными орудиями труда. Эти производители, не обладающие ничем, кроме своей рабочей силы, вынуждены продавать её и тем самым оказываются в современных условиях производства, которые предполагают ассоциированный труд, концентрацию промышленности и высокотехнологичное производство. Все экономические обмены, купля-продажа товаров, и особенно такого специфического товара, как рабочая сила, осуществляются с помощью денег.

Капитал возникает и развивается на основе совместного использования этих факторов. Социальный класс, лишённый средств производства и вынужденный продавать свою рабочую силу – это пролетариат. Эта рабочая сила – товар, обладающий “чудесным” свойством производить больше богатства, чем требуется для его поддержания и воспроизводства. Иными словами, при восьмичасовом рабочем дне рабочий, например, произведёт стоимость своей дневной зарплаты за четыре часа, но будет продолжать работать ещё четыре часа бесплатно для капитала.

Цена рабочей силы составляет заработную плату рабочего. Разница между этой заработной платой и стоимостью массы произведённых товаров остаётся собственностью класса, владеющего средствами производства, класса капиталистов; она называется прибавочной стоимостью, или прибылью и, обмениваясь на новую рабочую силу и новые продукты труда (машины, сырьё и т. д.), превращается в капитал. Повторяясь бесконечно, этот процесс представляет собой накопление капитала.

Все эти элементы тесно связаны с капиталистическим способом производства и, следовательно, неотделимы от него. Поэтому притворяться, что общество заслуживает названия социалистического, когда в нём существуют деньги, обмениваемые на рабочую силу, и заработная плата, с помощью которой трудящиеся приобретают продукты, необходимые им для содержания себя и своих семей, а накопленные стоимости остаются собственностью бизнеса или государства – это позорная ложь. Именно таким является сегодня российское общество.

В СССР на рубли, взятые в Госбанке, группа лиц может купить рабочую силу и оставить себе разницу между произведённой стоимостью и суммой, выплаченной им зарплаты. Так поступают эфемерные безымянные предприятия, заключающие контракты на строительство домов и общественных зданий, или колхозы, выплачивающие зарплату трактористам или сезонным рабочим деньгами. Уже несколько лет сами колхозы получают от государственной власти разрешение на создание перерабатывающих производств за счёт прибыли предприятий и перехода на систему оплаты наёмного труда. Это касается и самих государственных компаний, которые платят работникам деньгами, поощряют и развивают иерархию оплаты труда в зависимости от квалификации рабочей силы и инвестируют, то есть превращают в капитал, полученную прибыль.

В России рабочий платит деньгами за все необходимые ему продукты питания и товары, беспомощно страдает от колебаний рынка и даже от спекуляций отдельных производителей, т. е. колхозников, которые, помимо своей доли в общем доходе колхоза, владеют собственным скотом и полями и свободно продают свои продукты по той цене, которую могут получить от них.

Наконец, в СССР деньги приносят процент, как в виде займов, выпускаемых государством и приносящих, как и в классических странах капитализма, прибыль держателям ценных бумаг, так и в виде процентов, которые государство начисляет на суммы, предоставленные в кредит своим предприятиям.

Что здесь отличается от буржуазных обществ капиталистического Запада? В СССР всё работает под знаком стоимости, которая в современном обществе является единственным источником прибыли, капитала, накопления, эксплуатации рабочей силы. В России всё можно обменять на проклятые деньги, всё продается, как слуги проституток, так и услуги интеллигенции, чья миссия – петь дифирамбы государственному “социализму” и всегда подлизываться к власть имущим.

Объясним, как такой мир дельцов, сутенёров и паразитов мог быть построен ценой крови и пота российского пролетариата на руинах славной Октябрьской революции.

Достаточно подчеркнуть тот существенный факт, что социализм несовместим с категориями капиталистической экономики, такими как деньги, заработная плата, накопление, разделение труда.

II – Российская экономика и Октябрьская революция

Первые меры, которые должен принять пролетариат, пришедший к власти в развитой стране, направлены на ликвидацию капиталистического характера экономики. В буржуазном обществе основным товаром, который является источником и основой накопления капитала, является рабочая сила, цена которой на рынке труда выражается в заработной плате или денежном эквиваленте продуктов, необходимых для существования рабочего. Даже когда рабочая сила оплачивается по “справедливой” стоимости, то есть позволяет наёмному работнику обеспечить свои потребности и потребности своей семьи, капиталистическое предприятие всегда получает излишек от продажи своего продукта – прибавочную стоимость, или прибыль, неисчерпаемый источник капитала, двигатель накопления, экономическую основу социальной власти класса капиталистов.

Из всего сказанного ясно, что для уничтожения капиталистической эксплуатации необходимо уничтожить фундаментальные отношения, лежащие в её основе: необходимо уничтожить товарный характер рабочей силы. Это возможно только при одном условии: при отмене формы оплаты труда, называемой заработной платой. Средством, предусмотренным марксизмом для первоначального достижения этого результата, является система трудовых векселей, о которой мы поговорим позже. Мы уже неоднократно показывали, что такая система, несмотря на сарказм “современных” обывателей, отнюдь не утопична. Однако если вчитаться в описание этой системы у Маркса, то окажется, что она возможна только в странах, достигших определённой стадии экономического и технического развития.

В пролетарской России октября 1917 года этого не было: с одной стороны, из-за экономической отсталости страны, с другой – из-за разрухи, вызванной гражданской войной с белыми и борьбой с иностранной интервенцией. Большевистская революционная власть не только не могла сразу приступить к решению фундаментальной экономической задачи социалистической революции – ликвидации капиталистических производственных отношений, но, чтобы ликвидировать их завтра, сначала нужно было дать им развиться. Российский пролетариат захватил власть на волне буржуазной революции, которую российская буржуазия не смогла довести до конца; поэтому он взвалил на свои плечи тяжкую задачу, исторически возложенную на буржуазию – первоначальное накопление капитала.

Вместо того чтобы подавлять разделение труда, основу найма труда, он должен был в лучшем случае позволить расширить существовавшее в России разделение труда. Вместо того чтобы подавлять рынок, неотделимый от денежного вознаграждения за труд, он должен был позволить ему утвердиться. Вместо того, чтобы обобществить миллионы крестьянских хозяйств, что было невозможно в то время, он был вынужден поощрять мелкое крестьянское производство для снабжения городов. Одним словом, он был вынужден принять вызов в качестве политической власти, призванной разрушить капиталистическую экономику, но движимой силой вещей к ускорению её развития!

Этот героический вызов некоторые “левые” хотели бы рассматривать – задним числом – как априори обречённый на провал: попытка пролетарской власти в полуфеодальной России не могла, мол, привести ни к чему иному, кроме как к национальному капитализму! Это означает игнорирование двух ключевых элементов: с одной стороны, что в ходе первой мировой войны в России всё равно назревала революция – уникальная возможность для пролетариата воспользоваться врождённой неспособностью национальной буржуазии осуществить свою революцию, направленную на свержение общественных отношений в мировом масштабе. С другой стороны, гипотезы, ставшей правдоподобной после Октябрьского восстания и социального кризиса, вызванного страданиями войны в Германии, о рабочей революции в этой стране: приход к власти немецкого пролетариата, освободив большевиков от экономических задач, позволил бы им удвоить темпы накопления капитала, не рискуя в той или иной форме восстановить его политическую власть и социальную силу.

Таким образом, для Ленина и всех большевиков – включая Сталина, до того, как он стал теоретиком “социализма в отдельно взятой стране” – целью Октябрьской революции отнюдь не было немедленное преобразование российской экономики в социалистическом смысле. Тысячи текстов и речей свидетельствуют об обратном, о том, что перспектива всех коммунистов того времени состояла в том, чтобы сделать власть Советов своего рода передовым бастионом мировой революционной борьбы. Только овладев наиболее развитыми странами Европы, где сразу же были возможны первые коренные меры социализма, революция могла рассчитывать на постепенное осуществление в России. Ленин неоднократно подчёркивал это своей формулой: без победоносной революции в Германии социализм в России невозможен! Чтобы ускорить эту победу, сконцентрировать в ней все силы международного пролетариата, освободить Советскую власть от клубка восстановления российского промышленного производства, он был готов сдать основные предприятия в аренду иностранному капиталу. Совсем иная позиция, чем та, которая нам сегодня преподносится с использованием фигуры Ленина-“патриота”! Озабоченность, далёкая от забот тех, кто вслед за этой фигурой претендует на то, чтобы реализовать социализм только в своей стране!

История не оправдала надежд этого поколения политических гигантов: Берлинская коммуна 1919 года была разгромлена, рабочие восстания в Центральной Европе потерпели поражение. Именно череда поражений международной революции заставила большевиков пойти на ряд мер экономической политики, не имевших ничего общего с социализмом, но освящённых впоследствии сталинизмом под этим лживым ярлыком. В действительности, будь то управление рабочими предприятиями, брошенными хозяевами, или восстановление определённой степени внутренней торговли, планирование промышленности или замена натурального налогообложения принудительной реквизицией зерна – всё это было не более чем экономическими целесообразностями, паллиативами против бед и недопроизводства, выжидательными мерами в ожидании возобновления мировой пролетарской борьбы, в отношении которой все достойные революционеры никогда не признавали, что от неё можно или нужно отказаться.

Нужно было, чтобы разгар международной борьбы завершился поражением, чтобы все, кто в России или в других странах остался верен ленинским позициям, были уничтожены или высланы, чтобы совершилось величайшее в современной истории самозванство: освящение “социалистической” самой отсталой и самой варварской системы эксплуатации рабочей силы.

Поэтому в описанных выше условиях большевики были вынуждены использовать и развивать категории, которые социализм призван уничтожить: наёмный труд, деньги, накопление капитала.

Социализм отменяет иерархию зарплат; большевикам приходилось стимулировать производительность труда высокими зарплатами. Социализм сокращает рабочее время; советская власть его увеличила. Социализм подавляет деньги и рынок; русские коммунисты вернули свободу внутренней торговле. Пролетарское государство должно было накопить капитал, чтобы восстановить разрушенные средства производства и изготовить новые. Короче говоря, политически российский пролетариат был у власти, а экономически он выжимал из себя всю кровь, чтобы сохранить жизнь стране, которая отстала на столетия.

Эти потребности, эти противоречия большевики прекрасно осознавали. Они прекрасно понимали, что между российским пролетариатом и социализмом существует только одно связующее звено – Коммунистический Интернационал, полностью посвятивший себя борьбе пролетариата Европы и Азии.

III – Изоляция и поражение российского пролетариата

Только победа пролетариата в развитых капиталистических странах могла помочь Советской России облегчить её беды и страдания и предотвратить социальные опасности, связанные с восстановлением её экономики. Ленин никогда не говорил и не думал, что социализм может быть “построен” в отсталой России. Он рассчитывал на победу рабочей революции, сначала в Германии и Центральной Европе, затем в Италии, Франции и Англии. Именно от этой революции, и только от неё, он ожидал возможности для будущей России сделать первые шаги в направлении социализма.

Когда Сталин и его сообщники пришли к власти и, словно с благословения государя, постановили, что социализм возможен только в России, они фактически ликвидировали перспективы Ленина и большевиков, они разорвали единственную связь, которая объединяла российский пролетариат с возможностью будущего социализма – связь русской партии с европейской коммунистической революцией.

Производственные отношения в России того времени, в той мере, в какой они миновали архаичную стадию мелкого производства и натурального хозяйства, имели лишь буржуазные основы. На этих основах могли развиваться только враждебные социализму социальные слои, стремившиеся прежде всего к политическому закреплению своих экономических преимуществ. Таковы были прежде всего купцы и мелкие частные капиталисты, которым НЭП вернул определённую свободу действий. Таковы были и огромные крестьянские массы, которые после того, как рабочая революция наделила их землёй, превратились в закоснелых консерваторов.

Если бы революция победила в Германии, Советская власть смогла бы ограничиться уступками, уже сделанными частному капитализму и русскому крестьянству, и контролировать их социальные последствия. Отказаться от европейской революции, как это сделал Сталин – означало вместо этого дать волю развитию капиталистических отношений, предоставить классам, которые были её непосредственными бенефициарами, господство над пролетариатом. У пролетариата, крайнего меньшинства, разорённого войной с белыми и обременённого непосильной производственной задачей, не было другого оружия против спекулянтов частной торговли и жадности крестьянства, кроме палки советского государства. Но это государство могло оставаться пролетарским только в той мере, в какой оно объединялось – в своей борьбе с реакционными внутренними слоями – с международным пролетариатом. Решить, что Россия должна строить “свой” социализм в одиночку – значило бросить пролетариат на произвол судьбы под огромным давлением непролетарских классов и освободить российский капитализм от всякого принуждения и контроля. Хуже того, это означало превращение советского государства в государство, подобное любому другому, и стремление как можно скорее превратить Россию в “великую” буржуазную нацию.

В этом заключался истинный смысл сталинского “поворота” и его формулы “социализма в отдельно взятой стране”. Называя то, что было чистым капитализмом, “социализмом”, торгуясь с реакционной массой российского крестьянства, преследуя всех революционеров, которые оставались верны ленинской перспективе и интересам российского и международного пролетариата, и расправляясь с ними, Сталин стал архитектором настоящей контрреволюции. Осуществляя её со зверским террором абсолютного деспота, он тем не менее был не инициатором, а инструментом.

После ряда поражений на международной арене и внутри страны, после подавления вооружённых восстаний и катастрофических тактических ошибок Интернационала, после крестьянских восстаний и голода в России, примерно в 1924 году стало ясно, что коммунистическая революция в Европе откладывается на неопределённое время. В этот момент для российского пролетариата началась страшная рукопашная схватка со всеми остальными классами общества.

Эти классы, на мгновение охваченные энтузиазмом антицаристской революции, стремились лишь насладиться своими завоеваниями по-буржуазному, то есть принеся международную революционную перспективу в жертву установлению “хороших отношений” с капиталистическими странами. Сталин был лишь выразителем и реализатором этих устремлений.

Под выражением “русский пролетарий” мы имеем в виду не сами рабочие массы, измученные после стольких усилий и жертв, поражённые безработицей и голодом, ставшие неспособными к политической спонтанности; мы имеем в виду партию большевиков, в которой была сгущена и централизована последняя революционная воля политического поколения, на которую история уже не реагировала. Сколько ни повторяй, что экономическая ситуация в России в конце периода гражданской войны была ужасной, и что всё её население желало, неважно какой ценой, возвращения к безопасности, хлебу и труду, этого будет недостаточно.

В любой период отката революции торжествует не революционное сознание, а самая банальная демагогия: в таких условиях беспринципным политикам было слишком легко утверждать перед лицом голодающих масс необходимость компромисса с капиталистическим Западом и клеймить как авантюру упорное стремление большевистского меньшинства продолжать “ленинскую линию”, то есть подчинение всей российской политики стратегии международной коммунистической революции.

Сталин, перед которым самые утончённые прогрессивные интеллектуалы Запада преклонялись, как проститутки низшего сорта, никогда не давал собственных указаний, оставляя другим сверхчеловеческую и в конечном счёте невыполнимую задачу примирения необходимого развития капиталистических экономических основ с сохранением пролетарской власти. Именно это делало его готовым к ликвидации перспектив и смысла существования большевизма.

Эта ликвидация требовала кровавой бойни, но историков, изучающих русскую контрреволюцию, смущает то, что она развивалась внутри большевистской партии, как будто это был не конфликт двух диаметрально противоположных исторических перспектив, а необъяснимое соперничество лидеров, кровавая семейная ссора. Именно эту “тайну” мы и собираемся объяснить.

IV – Сталинская контрреволюция

Одно из самых непонятных событий современной истории окутывает самозванство. Подлинная перспектива Октябрьской революции не только остаётся погребённой под полувековыми политическими и доктринальными фальсификациями, но и для многих из тех, кому удаётся её расшифровать, она представляет собой вызов ритму исторических преобразований, амбицию настолько сверхчеловеческую – с учётом российских условий – что кажется даже неправдоподобной.

Сколько ни говори, что ключ к социалистическому решению лежит за пределами России, этого будет недостаточно. Внутри страны, напротив, двойной характер революции не мог сохраняться бесконечно долго: экономическое развитие, которое буржуазная революция проталкивала до самого конца, могло лишь подорвать и рано или поздно уничтожить чисто политическую победу социалистической революции.

В России 1920-х годов всё, что вытекало из национальных экономических потребностей, всё, что выражало российские социальные интересы, представляло смертельную опасность для коммунизма, все мыслимые социальные стратегии внутри страны содержали, в соответствии с альтернативными судьбами международной революции, такой же смертельный риск для российского пролетариата.

Благодаря уничтожению феодальной собственности на землю крестьянская буржуазия приобрела значительное экономическое и социальное влияние. Она захватывает земли бедных крестьян, сдавая их в аренду. Она нелегально использует наёмный труд. Она доходит до монополизации зерна и вызывает голод в городах. В администрации, где десятки тысяч коммунистов превращены в государственных служащих, формируется аппарат бюрократов, принцип которого – “администрирование ради администрирования”, “государство ради государства”. В стране, где свирепствует голод, найти работу или жильё становится привилегией, а после 1923 года отстаивание искренней коммунистической позиции – подвигом.

Почему после 1923 года? Безусловно, то, что мы называем сталинской контрреволюцией, является кульминацией процесса, растянувшегося на многие годы, из которых трудно выделить действительно критический. Однако 1923 год не является произвольной точкой отсчёта. Это год окончательного поражения революции в Германии, которое уничтожило последнюю возможность немедленного распространения коммунизма в Европе. Трагическое значение этого факта настолько хорошо осознаётся в русской партии, что эта новость провоцирует самоубийства. В этом же году катастрофическое положение российского производства выявляется кризисом “ножниц цен”: соответствующие кривые сельскохозяйственных и промышленных цен отражены в таком виде на диаграмме, представленной Троцким на XII съезде партии, и их растущее расхождение ставит серьёзную проблему экономической ориентации и социальной стратегии. Нужно ли срочно помогать тяжёлой промышленности или, наоборот, за её счёт продолжать политику налоговых льгот в пользу крестьянства? Ответ остаётся открытым, но ситуация продолжает ухудшаться: 1.250.000 безработных.

Также в 1923 году Ленин перенёс третий приступ атеросклероза, от которого он умер в январе 1924 года, успев в своём политическом завещании обличить “могущественные силы, отклоняющие Советское государство от его миссии” и порвать со Сталиным, который, по его словам, олицетворяет “аппарат, глубоко чуждый нам и представляющий собой солянку из буржуазных и царских пережитков”. Наконец, 1923-й стал годом, когда во время болезни Ленина был создан первый заговор против Троцкого и, надо сказать, в первую очередь благодаря слепоте “старых большевиков”, которыми манипулировал Сталин. Против организатора Красной Армии были распространены первые политические фальшивки, которые впоследствии превратились в груду грязной клеветы и гротескных обвинений, из которых – несмотря на все опровержения, начиная с уже почитаемого Хрущёва – нынешние жулики неосталинистских и постсталинистских партий продолжают черпать свою историческую “информацию” по сей день. Лучшие товарищи Ленина по борьбе только через два года поняли, кто был настоящим врагом революции, “инородным телом” в партии большевиков, которому историей суждено было стать их палачом в течение следующих десяти лет.

Сегодня на примере тщетных усилий и бесчисленных перипетий оппозиции, группировавшейся вокруг Троцкого, против вездесущей сталинской клики, можно оценить, насколько слабыми и шаткими были сугубо русские основы грандиозной ленинской перспективы, поскольку Запад (который, по Марксу, любая революция в России должна была “поднять”) оказался не в силах ответить на этот призыв.

Миллиону – или почти миллиону – новых, в целом неподготовленных элементов, массово введённых Сталиным в большевистскую партию для поддержки его политики ликвидации международной революции, в решающие моменты противостояло всего несколько сотен подлинных и мужественных коммунистов. Такая диспропорция сил была бы необъяснима без ссылки на фундаментальный факт Октябрьской революции: помимо чисто буржуазных задач, вся “русская нация”, то есть все классы, за исключением крайне незначительного пролетариата, представляет собой поистине колоссальное препятствие на пути борьбы за социализм. Это фундаментальный факт, который игнорирует и недооценивает каждый демократический критик сталинизма, который справедливо противопоставляет научную честность Ленина грубой политической жестокости беспринципного Сталина, но не идёт дальше простой феноменологии колоссального движения социальных и исторических сил. Это русский капитализм, который, столкнувшись с политической партией, призванной выполнять функции социализма, справедливо считает её своим самым непосредственным препятствием и поэтому должен, чтобы проложить себе дорогу, сломать её политическую основу, лишить её социального содержания.

Здесь не уместно даже вкратце описывать условия, при которых она бы удалась. Отсылая читателя к нашему исследованию “Bilan d’une révolution”, мы ограничимся обрисовкой широких политических контуров.

В 1929-1930 годах, в период внутренней борьбы, предшествовавшей окончательной победе сталинизма, ни одна из экономических мер, на основе которых фракции партии заявляли о выходе из рамок капиталистических отношений производства, не могла быть названа социалистической. В своей чарующей формулировке, “кризис ножниц цен” продолжал усугубляться со всеми его экономическими и социальными последствиями, со всем его влиянием на состояние промышленного производства и соотношение общественных сил. Левые Троцкистскы отстаивали принцип предварительной индустриализации как условия развития сельского хозяйства и одновременно рекомендовали поддерживать бедное крестьянство. Бухаринские “правые” (имена приведены здесь лишь для ориентира) ставили своей целью обогащение среднего крестьянина и увеличение его оборотного капитала с целью последующей конфискации. Сталинский центр не имел собственной позиции, ограничиваясь тем, что черпал у правых или левых столько, сколько нужно для его пребывания у руля государства. Таким образом, в этой полемике истинная линия раздела между революционерами и контрреволюционерами не прослеживается. Сталинский центр, попеременно прибегая к тем или иным мерам, вдохновляемым то “левыми”, то “правыми”, в конечном итоге выполнял только одну функцию: спасал и укреплял российское государство, российскую нацию, сводя двойную революцию к её антифеодальному, капиталистическому, а значит, конкретно антикоммунистическому облику.

Верные Ленину, “левые” и “правые” знали, что в конечном итоге всё зависит от международной революции, что нужно продержаться до её победы. Если они энергично противостояли друг другу, то это зависело от эффективности мер, которые одни и другие отстаивали для достижения этой цели. Центр был озабочен совсем другим: он уже порвал с международной революцией и, следовательно, имел только одну политическую цель – раздавить тех, кто остался ей верен. То, как Сталин в конце концов одержал победу, наглядно иллюстрирует это. Сначала он поддерживал “правых”, чью программу поддержки среднего крестьянства он принял, обвиняя Троцкого и сделав его предметом оскорблений, в саботаже абсолютизированного “ленинского” союза крестьянства и пролетариата; затем, столкнувшись с провалом этой политики и охваченный паникой из-за угрозы кулачества, он устранил “правых”, втаптывая Бухарина в грязь, обвиняя его – несправедливо – в выражении интересов сельской буржуазии. Манёвр удался настолько хорошо, что Бухарин, когда он попытался на мгновение восстановить связь с Троцким, не смог убедить его в том, что “правые” являются марксистами, а центр – нет. Некоторые приверженцы Троцкого даже восприняли инструментальное занятие Сталиным их позиций в своих исключительных интересах шагом центра в сторону “левых”.

Конечно, эта физическая борьба – лишь выражение на вершине партии и государства наступления подпольных экономических сил. Но она показывает, какой жестокий отпор на политическом уровне был необходим для того, чтобы эти экономические силы восторжествовали. Ни “правое”, ни “левое” решение не были социалистическими. “Сталинское решение” тем более не было таковым, даже несмотря на то, что в момент насильственной “коллективизации” оно казалось карикатурой на позицию Троцкого. Объяснение этого парадокса заключается в том, что никакое русское решение не могло навязать реализацию коммунизма, пусть даже отдалённую, потерпевшей поражение международной революции.

Неимоверные усилия тех, кто бился над средствами, чтобы сопротивляться этой суровой исторической реальности, скрывали от них общего врага, которого Бухарин, пожалуй, опознал только в тот момент, когда почувствовал на затылке холодный ствол палача.

То, что враг социальной революции может быть сведён к банде убийц, доказывает, что социалистический характер Октября 1917 года, если отделить его от ожидаемого вклада международного пролетариата, сводился к воле партии, то есть группы людей, которая, к тому же, сужалась под тяжестью неблагоприятных событий. Убрать революционеров – задача любой контрреволюции.

V – Социализм и государственный капитализм

В силу чрезвычайной сложности этого бурного исторического этапа нам пришлось действовать в направлении, обратном традиционному дидактическому методу, который идёт от частного к общему. Мы должны были в вопросе, ни один из аспектов которого не может быть рассмотрен изолированно, сначала попытаться доказать с помощью общего обзора, что тесная и непреодолимая связь связывала экономические и политические проблемы, социальную стратегию внутри России и международную роль, которую коммунисты отводили своей революции. В этом отношении борьба фракций, которая с 1923 года проявлялась в верхушке большевистской партии, противопоставляла не экономические решения, из которых одно было бы социалистическим, а другое – нет, а разногласия по поводу возможных различных путей удержания власти в ожидании международной революции. Теперь мы должны более подробно остановиться на этом фундаментальном моменте и вернуться к истокам эволюции, которая привела российскую экономику к её нынешнему состоянию.

Повторим, что большевистская экономическая политика с первых лет революции была подорвана противоречием, которое в конечном счёте будет для неё роковым и которое все коммунисты России и мира – вплоть до сталинистского перелома – надеются преодолеть не иначе как с международной победой социализма. Но в ожидании этой победы, которая, к тому же, становится проблематичной, необходимо, чтобы население России жило, чтобы производительные силы страны использовались в полной мере в их нынешнем состоянии, то есть на уровне мелкобуржуазной мелкотоварной экономики. Какова же большевистская формула в этом отношении? Это направление всех производительных усилий в сторону государственного капитализма.

Почему именно капитализм? Ленин объясняет это в апрельском тексте 1921 года “О продовольственном налоге”, из которого мы берём все цитаты: «Социализм немыслим без крупнокапиталистической техники, построенной по последнему слову новейшей науки» [1]. Действительно, нет другого “пути к социализму” – мы имеем в виду на сугубо экономическом уровне – кроме как через накопление капитала, задача, которая “обычно” ложится на буржуазное общество, а не на власть пролетариата. Но в России, поскольку буржуазия не выполнила своей исторической миссии, необходимо, чтобы пролетариат взял на себя реализацию этого необходимого условия социализма. Необходимо, чтобы впоследствии ликвидировать наёмного работника, превратить в наёмных работников миллионы крестьян, которые живут в «захолустьях», где «десятки вёрст бездорожья – отделяют деревню от железных дорог». Для того чтобы впоследствии отменить мелкотоварный обмен, необходимо сначала ввести его на «пространствах», где «царит патриархальщина, полудикость и самая настоящая дикость [2]. Также необходимо развивать “крупную промышленность и современную технику”, наступая на “патриархальный строй, обломовщину”, которые являются наследием социальной жизни в огромной российской деревне.

Реализация этой гигантской задачи никогда не была для Ленина и всех марксистов, достойных этого имени, социалистическим достижением, но была капитализмом в полном смысле этого слова. Вопреки и к стыду профессоров, превращающих сознательные и преступные фальсификации, осуществлённые сталинизмом, в эрудированную чепуху, социализм не “строится” из бетона и железа, необходимых для функционирования современных производительных сил: социализм – это освобождение этих уже существующих сил, это разрушение препятствий, которые ставят перед ними устаревшие производственные отношения.

Трагедия Октябрьской революции заключается в том, что российскому пролетариату, в отличие от западного, если бы он пришёл к власти, предстояло разорвать не одну, а две цепи. Препятствие, созданное буржуазными отношениями производства, преодолённое в международном и историческом масштабе, в российском масштабе по-прежнему всё ещё было необходимо преодолеть.

«Капитализм – писал Ленин – есть зло по отношению к социализму. Капитализм есть благо по отношению к средневековью, по отношению к мелкому производству, по отношению к связанному с распылённостью мелких производителей бюрократизму. Поскольку мы ещё не в силах осуществить непосредственный переход от мелкого производства к социализму, постольку капитализм неизбежен в известной мере, как стихийный продукт мелкого производства и обмена, и постольку мы должны использовать капитализм (в особенности направляя его в русло государственного капитализма), как посредствующее звено между мелким производством и социализмом, как СРЕДСТВО, ПУТЬ, ПРИЁМ, СПОСОБ повышения производительных сил» [3] (выделено нами).

Самое страшное преступление Сталина против пролетариата, преступление ещё более чудовищное, чем навязывание русским рабочим неописуемого рабства и брошенность рабочих Запада на произвол “демократической” буржуазии, заключалось в том, что он превратил средства, указанные Лениным, в цель, а исторический путь – в конечный этап, полностью приравняв социализм к капитализму, смешав карты до такой степени, что для имбецилов и спекулянтов, попирающих учение Ленина, задача социализма превратилась – пункт за пунктом – в накопление капитала!

Но почему же тогда в перспективе, которую Ленин формулирует для России, говорится о государственном капитализме? Потому что социализм, если он недостижим без предварительного капиталистического развития, тем более недостижим «без господства пролетариата в государстве» [4]. Государство, возникшее в результате Октябрьской революции – пролетарское; это значит, что оно возникло в результате революции, возглавляемой пролетариатом, что им управляет пролетарская партия, вооружённая специфической доктриной этого самого пролетариата. Это на политическом уровне. Но на экономическом уровне, в каком смысле это государство является социалистическим? Ленин разъясняет: 

«Ни один коммунист не отрицал, кажется, и того, что выражение “Социалистическая Советская Республика” означает решимость Советской власти осуществить переход к социализму, а вовсе не признание данных экономических порядков социалистическими» [5]

Ленин, часто употребляющий в тексте термин “переход”, заботится о том, чтобы определить, где должна пройти Россия, чтобы достичь социализма с экономической и социальной ступени того времени: 

«В России преобладает сейчас как раз мелкобуржуазный капитализм, от которого и к государственному крупному капитализму, и к социализму ведёт одна и та же дорога, ведёт путь через одну и ту же промежуточную станцию, называемую “общенародный учёт и контроль над производством и распределением продуктов”» [6]. 

И настаивает:

 «Нельзя идти вперёд, не проходя через то, что обще и государственному капитализму, и социализму (всенародный учёт и контроль)» [7].

Мысль Ленина ясна, даже если её позорно запутали: путь, который должна пройти Россия для достижения социализма, императивно определяется экономическим и социальным состоянием страны после революции. Только политическая природа государства (а оно пролетарское) гарантирует, что на этом пути не будет остановок, что не остановишься на одной из “промежуточных станций” под названием “мелкотоварное производство”, “частный капитализм”, “государственный капитализм”, а, напротив, понесёшься полным ходом к сияющим, но ещё далеким, пылающим буквам социализма. Но это – надо повторять до бесконечности – при непременном условии, что международная победа пролетариата, сломив власть капитала во всех его мировых узлах, даст “локомотиву” русской революции зелёный свет во всём мире!

Если эта ясная перспектива сегодня скрыта под неразрывной путаницей, то это, несомненно, и прежде всего из-за бесстыдных фальсификаций сталинизма. Но это также обусловлено ходом исторического развития, который фиксирует поражение за поражением пролетариата, отречение за отречением его партии. Общий откат пролетарского движения, произошедший во всех областях, привёл к самым страшным катастрофам в представлении пролетариата о своей собственной истории. Вопиющим доказательством этого является тот факт, что восприятие Октябрьской революции было искажено не только сталинизмом, но и большинством антисталинистов.

Особенно это касается “левой” точки зрения, согласно которой, в поражении революции следует винить “ленинскую” концепцию государственного капитализма. Ниже мы покажем, что этот аргумент рушится перед лицом неоспоримой реальности: тот экономический этап – простой “шаг вперёд” с точки зрения Ленина – сталинизм даже не прошёл, что доказывает, что нельзя отождествлять его предполагаемую реализацию с триумфом сталинской контрреволюции. Сталинизм, захватив рычаги “локомотива истории”, превратил его в задыхающуюся машину, которая, после робкого поворота в сторону государственного капитализма, довольствуется челноком между “промежуточными станциями”, отделяющими её от мелкого производства, и среди которых “депо”, выбранные по преимуществу доблестными водителями “социализма в отдельно взятой стране”.

Многие антисталинисты, у которых нет других критериев, кроме “демократии”, “политической морали” или “наилучшего типа организации”, осуждают учение Ленина, потому что, по их мнению, оно приравнивает социализм к государственному капитализму. Это аберрация, характерная для большинства левых и правых критиков русской революции. У Ленина, как мы видели, формула государственного капитализма вводится исключительно для того, чтобы компенсировать более чем недостаточное развитие капитализма в целом. Это цель, строго подчинённая “русским условиям”, совершенно неадекватная условиям пролетарской революции в развитых странах, где первые социалистические меры, в частности отмена наёмного рабства, будут предприняты немедленно. Интернациональной в Октябрьской революции является её важнейшая политическая черта: всеобщая необходимость диктатуры пролетариата. Всё, что касается экономических проблем России, в значительной степени находится вдалеке от социализма.

“Левые”, которые превращают то, что было лишь преходящей целью в пролетарском управлении отсталой экономикой, в вопрос принципа, в доктринальный вопрос, совершают – пусть и из лучших побуждений – ту же самую путаницу, которая позволила сталинизму восторжествовать в международном рабочем движении.

VI – Социализм и мелкое производство

Прежде всего, мы должны объяснить, что означает политическое явление, которое мы назвали “сталинской контрреволюцией”, в этой конкретной области, и что оно представляет собой трудности и противоречия, которые мы отнюдь не скрываем. Когда мы, с одной стороны, говорим, что без помощи международной революции российская экономика могла стремиться только к капиталистическому развитию, а с другой – что этот капитализм – дело рук сталинизма, нас ожидает сложное возражение: чем экономическая политика Ленина отличалась от сталинской, и по какому праву мы можем говорить о контрреволюции, когда она продолжает дело свергнутых ею политических сил?

Собственно, мы уже отвечали на это возражение: российская экономика, освободившаяся от царизма, в силу неизбежной необходимости склонялась к капитализму. Большевики намеревались противостоять капиталу не на этой почве, а на международном уровне и в тех странах, где его производственные отношения могли быть немедленно свергнуты победоносной революцией. Однако ещё предстоит выяснить, что представляет собой сталинская контрреволюция как ориентация, наложившая отпечаток на всё историческое развитие современного российского общества: это не только отказ от всякой перспективы даже отдалённого социализма, но и путь капиталистической экспансии, далеко не самый радикальный и не самый энергичный.

Прежде всего, следует понимать, что любая контрреволюция является политической, что она приводит к смене правящего класса, а не к остановке развития производительных сил, что означало бы регресс цивилизации, примеров которого современная история не знает. Так, Реставрация 1815 года вернула аристократию к власти в странах Европы, из которых её вытеснила революция 1789 года, но не остановила развитие капитализма, последовавшее за этой революцией. Другими словами, она превратила дворян в банкиров и помещиков, но не вернула буржуазию к статусу крепостных!

Точно так же сталинизм, ликвидировав международную революцию, не вернулся к результату, полученному с падением царизма, то есть к обобществлению товарного производства, к развитию капиталистической экономики. Верно и то, что эта контрреволюция не вернула власть павшим классам – и это последнее, но не менее значимое возражение, на которое нам предстоит ответить. Пока же ограничимся следующим замечанием: кризис колониализма за последние двадцать лет подтвердил, что все революции, вспыхивавшие в отсталых и полуфеодальных странах, при отсутствии победы мирового пролетариата, порождали не что иное, как капитализм (даже при отсутствии физического класса буржуазии), когда государство как экономический агент устанавливает или поддерживает капиталистические отношения производства.

Представление о решающей роли, которую играет государство между двумя сменяющими друг друга способами производства, необходимо как для понимания той функции, которую Ленин отводил ему в Октябрьской революции, так и для того, чтобы пролить свет на ту, которую оно фактически выполняло при Сталине. Государство в марксистской концепции – это инструмент насилия на службе правящего класса, который гарантирует социальный порядок, соответствующий определённому способу производства. Это определение строго справедливо для пролетарского государства, за исключением, конечно, того факта, что оно выражает господство эксплуатируемых классов над эксплуататорами, а не наоборот, и что оно, кроме того, обречено на исчезновение с исчезновением тех производственных отношений, которые оно призвано упразднить. В этой последней области у пролетарского государства, как и у любого другого, есть только два способа вмешательства: разрешить или запретить.

Мы видели, что русская революция, в силу своего двойного антифеодального и антикапиталистического характера, могла, конечно, миновать политическую стадию, соответствующую её первому лицу, но не могла избежать реализации своего экономического содержания: она уничтожила и сделала невозможным всякое классовое господство, основанное на накоплении капитала, но она не могла выжить, не терпя и даже поощряя такое накопление. Поэтому её пролетарский характер зависел скорее от потенции, чем от реальности: её социализм находился скорее в состоянии намерений, чем материальной возможности.

В этих условиях, когда поражение коммунистической революции в Европе стало очевидным, на чём основывается установление предела, за которым государство перестаёт поддерживать какие-либо отношения с революционной функцией пролетариата? Этот предел на политическом уровне легко определить: он перейдён с тех пор, как сталинизм открыто отказался от международной революции – непременного условия будущего российского социализма. Но на экономическом и социальном уровне единственным надёжным критерием является критерий, вытекающий из функции государства, как она была определена выше: советское государство перестало быть пролетарским, поскольку оно лишило себя возможности запретить преходящие экономические и социальные формы, которые оно было вынуждено допускать.

Если на юридическом уровне это бессилие официально проявилось только в Конституции 1936 года, которая, установив демократическое равенство между рабочими и крестьянами, освятила подавление пролетариата огромным российским крестьянством, то на экономическом и социальном уровне это бессилие наиболее ярко проявилось именно в великом повороте, совершённом в области аграрных структур. Сталинская пропаганда, поддерживаемая всей международной интеллигенцией, утверждает, что “коллективизация” и “раскулачивание” 1930-х годов реализовали “вторую” из двух русских революций, “коммунистическую” революцию, завершившую Октябрь 1917 года. Этот балаган, устойчивый лишь при полном искажении всех марксистских критериев, рушится перед лицом следующего осознания: организация сельскохозяйственного производства, которую современная Россия тащит за собой как клубок, не только не достигла социалистического уровня, но и значительно отстаёт от сельского хозяйства развитых капиталистических стран. Свидетельством тому – повальная нехватка продуктов питания и необходимость импорта зерна в стране, занимавшей одно из первых мест в мире по его производству.

Против широко распространённого “левого” мнения о том, что поражение социализма в России было связано с насаждением чудовищного государственного капитализма, достаточно указать на то, перед какой формой производства в стране в конечном итоге капитулировала пролетарская власть. Достаточно обратиться к Ленину, чтобы увидеть, что в своих речах и трудах он постоянно называл “врагом № 1 социализма”, и как этот враг держался, несмотря на все реформы и преобразования, проводившиеся в СССР.

В упомянутом выше работе “О продовольственном налоге” Ленин перечисляет пять укладов российской экономики:

• 1) – Патриархальное хозяйство (т.е. семейное производство, почти полностью потребляемое его производителями);
• 2) – Мелкое товарное хозяйство («сюда относится большинство крестьян из тех, кто продаёт хлеб» [8];
• 3) – Частнохозяйственный капитализм (возрождение которого восходит к НЭПу);
• 4) – Государственный капитализм (т.е. монополия на зерно и инвентарь всех производителей, к которой пролетарская власть стремится среди тысячи трудностей);
• 5) – Социализм: по этому последнему пункту Ленин выражается очень твёрдо; это, говорит он, не что иное, как «юридическая возможность» [9] пролетарского государства. Возможность, которая могла бы стать непосредственной реальностью только в том случае, если бы русская революция, как Ленин резко указывал Бухарину, унаследовала исторические результаты “цельного империализма”, системы «когда всё подчинялось бы одному финансовому капиталу», и в которой «оставалось бы только снять верхушку и передать остальное в руки пролетариата» [10].

В России, очевидно, дело обстояло иначе, и поэтому в ленинской схеме борьба идёт не между государственным капитализмом – ещё в состоянии тенденции и учётных усилий – и социализмом – чистой “юридической возможностью”, основанной в политике на характере партии власти, но не в экономике, где преобладает мелкое производство – «мелкая буржуазия плюс частнохозяйственный капитализм – подчёркивает Ленин – борются вместе, заодно, и против государственного капитализма, и против социализма» [11].

О результатах этой борьбы можно судить по тому, как выглядит современное российское сельское хозяйство, которое не только не ликвидировало мелкое производство, но и увековечило его под фальшивой “коллективистской” личиной колхозов. В следующей главе мы рассмотрим экономическое содержание и социальное влияние кооперативов, которые мало чем отличаются от тех, что существуют в западных капиталистических странах.

Мы лишь хотим подчеркнуть, что партия российского пролетариата не пала перед лицом “новых форм”, которые марксизм “не мог предвидеть”, перед лицом колоссального термитника бюрократов, который рабочий класс выносил внутри себя, а была побеждена российскими историческими и социальными условиями, которые, как было известно с самого начала, можно было преодолеть только с помощью европейской коммунистической революции.

Худшая из сталинистских фальсификаций – это заявление о том, что в таких условиях был “построен социализм”. Ленин заранее, ещё во время НЭПа, разоблачил эту мерзость: «Построить коммунистическое общество руками коммунистов – говорит он – это – ребячья, совершенно ребячья идея. Коммунисты – это капля в море, капля в народном море». Речь идёт о том, чтобы сделать это, добавляет он, «чужими руками» [12], то есть позволить непролетарским классам модернизировать технику производства, научиться пользоваться современными машинами, короче говоря, реализовать условия социализма, а не сам социализм; и эти условия не имеют другого названия, кроме как капитализм!

Развитие капитализма – это ликвидация мелкого производства. Российские коммунисты пытались сделать это не буржуазным, а коммунистическим способом, то есть сохранив существование и трудовые возможности парцеллярного производителя, вырвав его из унизительной “собственности”, которая является ещё большим рабством, чем крепостное право. Именно в “аграрных коммунах” большевики пытались объединить крестьянство на основе коллективного управления и распределения, без индивидуальной собственности, без наёмного труда и т. д. Это им не удалось, так же как впоследствии не удался другой путь, бухаринский, основанный на надежде на увеличение оборотного капитала среднего крестьянина.

“Решение”, которое удалось, было сталинистским – принудительная коллективизация, самая страшная, варварская и реакционная из всех возможных. Страшная, потому что она была порождена почти апокалиптическим насилием. Варварская, потому что сопровождалась неисчислимым уничтожением богатств, особенно истреблением скота, от которого, спустя 40 лет, до сих пор страдает современная Россия. Реакционная, потому что стабилизировала мелкого производителя – в отличие от западного капитализма, который его уничтожает – в системе, неадекватной по производительности и ретроградной по идеологии. Колхозник, сочетающий в себе эгоизм и жадность сельского труженика-собственника, как раз и является символом победы крестьянства над пролетариатом, победы, которая и есть истинная суть “социализма в отдельно взятой стране”.

VII – Ложный “коммунизм” колхозов

Этот триумфальный компромисс следует приписывать не зрелому мышлению гениального вождя, как превозносят Сталина его подневольные поклонники во всех странах, а деспотическим требованиям весьма специфических политических и экономических условий, которые мы не можем анализировать, не обращаясь к уже упоминавшемуся здесь столкновению позиций внутри большевистской партии по аграрному вопросу. Как видно, “левые” троцкистскы отдавали приоритет развитию промышленности как необходимой предпосылке для возрождения сельского хозяйства, в то время как бухаринские “правые” делали упор на накопление капитала середняками деревни.

О той дискуссии следует помнить, потому что она категорически разграничила интересы “левых” и “правых” в партии и сталинского центра, который, к тому же, мало заботился о правоте своих противоречивых тезисов. Для него, как политического выразителя русского национального государства, было важно безжалостное уничтожение последней интернационалистской фаланги партии. Сталинизм уже действовал на своей собственной специфической почве: отказ от борьбы за мировую революцию, стабилизация и укрепление существующих структур, превращение революционного руководящего центра мирового пролетариата в чисто национальный государственный аппарат.

О намерениях и амбициях Сталина ни Троцкий, ни Бухарин ещё не знали в полной мере, настолько решающим было, по сравнению с гнусными манёврами “генсека”, значение решений, по которым они расходились. Всё это не могло иметь долговременной эффективности, пока международная революция не восстановит своё дыхание, и в этих ожиданиях различные позиции приобретали для их страстных защитников форму “всё на кон”, что приводило их скорее к непримиримости, чем к пониманию реальности. В глазах Троцкого, который не видел иного спасения, кроме энергичной индустриализации, Бухарин, политически использованный и защищаемый Сталиным, представал как защитник богатого крестьянства. С точки зрения Бухарина, приоритет индустриализации был чреват бюрократическими последствиями, и было лучше, чтобы накопление капитала, которое произойдёт позже, было доверено сельской буржуазии. Острота конфликта между “левыми” и “правыми”, одинаково приверженными сохранению экономической базы, менее неблагоприятной для диктатуры пролетариата, скрывала от обоих угрозу, нависшую над политической базой и исходящую из центра, контрреволюционную опасность которого они недооценивали.

Именно с политической целью Сталин поддержал “бухаринское решение”, привязав его к ликвидационной формуле “социализма в отдельно взятой стране”. С другой стороны, лозунг “крестьяне, обогащайтесь!” не дал того экономического результата, который предполагали “правые”: вместо того чтобы увеличить свой оборотный капитал, как надеялся Бухарин, средний крестьянин лишь улучшил своё личное потребление. Производство зерна упало настолько, что в городах вновь возник призрак голода.

В январе 1928 года производство пшеницы, оказавшееся на 25% ниже, чем в предыдущем году, вызвало дефицит в 2 млн тонн. Сталинское руководство партии и государства, находившееся за рамками критики после того, как XV съезд исключил “левых”, отреагировало на это отправкой вооружённых контингентов в деревни. Репрессии и конфискации запасов чередовались с крестьянскими восстаниями и расправами над рабочими, посланными партией в деревню. В апреле запасы зерна были полностью восстановлены; ЦК повернул назад, осудив “перегибы”, насчёт которых он сам распорядился. Можно ли утверждать, как это делают катехизисы со сталинской печатью на всех языках, что это мудрая линия поведения? В действительности ЦК действует под влиянием паники и грубейшего эмпиризма. У него нет, пишет Троцкий, никакой политической линии, которая охватывала бы не то, что несколько лет, но даже несколько месяцев! В июле ЦК запрещает все изъятия зерна, цены на которое, напротив, растут, и проводит жестокую кампанию против кулачества, в защите которого обвиняет “правых”.

В июле – всего несколько месяцев отделяли нас от очередного коллективизационного безумия – Сталин обрушился на тех, кто считал, что «мелкое крестьянское хозяйство исчерпало возможности своего дальнейшего развития» [13], и кто, как он заявил ранее в этой речи, «не имеют ничего общего с Лениным и ленинизмом»! [14] Хотя первый пятилетний план, принятый ещё в 1929 году, предусматривал коллективизацию земли лишь на 20 % и только к 1933 году, идея колхозов пробилась в центральный комитет с громкой формулой “внедрения коммунизма в сельское хозяйство”.

Атакованный в апреле 1929 года, Бухарин капитулировал в ноябре под лавиной оскорблений, клеветы и угроз в чисто сталинском стиле. В соответствии с концепцией безответственности, распространившейся до последней ячейки различных национальных КП, именно “правые” становятся козлами отпущения за провал бухаринской формулы. Эта клика, которая никогда не была способна принять никакого решения, кроме репрессивного, выйдет с ореолом открытия “решения”, которое не имеет ничего общего с социализмом: набор кооперативов, которые, действуя в рамках рыночной системы, в конечном итоге избегут всякого государственного “контроля и учёта” и соединят экономическую неадекватность мелкого производства с ретроградным и реакционным менталитетом крестьянства.

Во второй половине 1929-го и в течение всего следующего года в неописуемой неразберихе, произволе и насилии происходит то, что ЦК называет “раскулачиванием” и “коллективизацией”. И здесь политическое маневрирование, похоже, преобладает над экономической инициативой: перед угрозой голода и бунтов речь идёт о том, чтобы обратить вековую ненависть крестьянина-бедняка против крестьянина-середняка и таким образом преодолеть трудный для самого существования государства переход. Фактически ничего не готово для проведения “коллективизации”, для которой имеется всего 7 тыс. тракторов, в то время как, по словам Сталина, необходимо 250 тысяч! [15] Чтобы побудить мелкого производителя присоединиться к колхозам, они также освобождают его от необходимости вступления с собственным скотом: пусть продаёт или ест то, что имеет сам! Первые результаты этой меры оказываются катастрофическими, вызывая в некоторых регионах вооружённое сопротивление крестьян против чиновников, которые “коллективизируют” даже обувь и очки!

В решающий момент весеннего сева страх перед гражданской войной заставил правительство осудить “перегибы” коллективизации и разрешить крестьянам покинуть колхоз: массовый уход сократил общее число колхозников до половины. Как заметил Троцкий: «Фильм коллективизации разворачивался в обратном порядке» [16]. Для того чтобы новый массовый приход крестьян в колхозы стал возможен, и чтобы Сталин мог восхвалять “успехи коллективизации”, необходимо было пойти им на уступки таким образом, чтобы социально аннулировать то, что формально было “коллективным” в колхозах. Но, прежде чем рассматривать содержание коллективизации, мы должны объяснить её причины.

По общему мнению сталинистов и их левых оппонентов, это был необходимый ответ на шантаж советской власти со стороны сельской зажиточной буржуазии (кулачества), значение которой не переставало расти после революций. С другой стороны, имеющиеся цифры свидетельствуют о расширении производства среднего и мелкого крестьянства, существование которого делало развитие наёмного труда в сельском хозяйстве, который был необходимым условием постепенной ликвидации мелкого производства, крайне медленным. В этих условиях коллективизация предстаёт не как “левый поворот” сталинизма, не как “социалистическая” амбиция государственной бюрократии, а как единственное средство в отсталых условиях российской деревни ускорить и подтолкнуть – по горячим следам острого кризиса – общий ход экономики в сторону капитализма. Есть все основания полагать, что в действительности Сталин пошёл на эту авантюру, поскольку его подталкивали к этому успехи реквизиций зерна, начатых в 1929 году, благоприятные отчёты о развитии кооперативов и, прежде всего, его убеждённость в слабом сопротивлении крестьянства в целом.

Однако доказательством является детерминизм фактов, если и не статистическое доказательство: “колхозная форма” оказалась единственно возможной в экономических, социальных и политических условиях, обусловленных необратимым приливом и отливом международной революции.

Любое политическое решение приходит только в конце процесса, который устраняет решения, для которых не хватало необходимых условий; если это очевидно для революционных решений, то это в равной степени справедливо и для решений контрреволюции. После сверхчеловеческих усилий пролетариата капитализм в России не мог вернуться к “недоразвитой” форме вассальной зависимости царского времени. Он не мог быть уничтожен и социализмом, поскольку революция была побеждена. Возникновение в качестве “промежуточного решения” национального капитализма, то есть автономного российского центра накопления капитала, было возможно в таких условиях только при условии колхозной стабилизации огромной силы социальной консервации в лице крестьянства.

Этот специфический путь, по которому пошло то, что можно назвать российским капитализмом № 2, выражает сложную диалектику социальных потрясений империалистической фазы: капиталистический способ производства для тогдашней российской экономики революционен, но он возможен только благодаря победе мировой контрреволюции; пролетарская ликвидация российской буржуазии, не выполнив своей исторической миссии, тем не менее завершается торжеством буржуазных отношений производства. Понятно, что эти противоречивые события, вызывающие глубокое недоумение у целого исторического поколения революционеров, затрудняют необходимое в иных случаях разъяснение.

Однако можно сжать термины, взяв на вооружение старую лапидарную формулу Ленина, выведенную задолго до победы в октябре 1917 года и ставящую перед современной Россией фундаментальную альтернативу: пролетариат для революции или революция для пролетариата? Сталинизм – это в конечном счёте реализация первой части формулы в ущерб второй: на крови пролетариата современная Россия основала своё национальное государство. Какое значение имеет физическое исчезновение класса, исторически ответственного за эту задачу? Отношения производства, сложившиеся после многих десятилетий потрясений, являются отношениями, присущими этому классу, и гарантируют его более или менее отдалённое появление вновь.

Социальный тип, рождённый в колхозной форме, воплощает в себе длительный исторический процесс, который был необходим для достижения этого результата. В качестве работника колхоза колхозник, получающий часть продукта пропорционально производительности своего труда, схож с промышленным наёмным работником, но не станет им до конца новой эволюции непредсказуемой продолжительности, поскольку, благодаря своему небольшому участку земли, он не безраздельный собственник, а владелец средств производства, пусть и ограниченный 2-3 гектарами земли, несколькими головами скота и своим небольшим домом. В этом отношении он, казалось бы, похож на своего западного коллегу, мелкого фермера, но в отличие от последнего, разорённого ростовщиками, банком и рыночной конкуренцией, он не может быть экспроприирован: то немногое, что ему принадлежит, гарантировано законом. Таким образом, колхозник является воплощением вечного компромисса, заключённого между бывшим пролетарским государством и мелким производством.

Непременным условием социализма является концентрация капитала. Захват пролетариатом сверхцентрализованных форм, таких как тресты, картели, монополии, возможный потому, что собственность и управление там уже давно разделены – становится немыслимым, разве что ценой длительных потрясений, для мириад колхозных микрособственников. Социалистическая перспектива не только окончательно изгнана из России без новой революции, но и простая капиталистическая концентрация наталкивается на такие трудности, что и сегодня Россия стремится достичь её, возобновив с самого начала исторический процесс, уже пройденный слаборазвитыми странами. В этом смысл восстановления принципов конкуренции и рентабельности, на которые, вероятно, рассчитывают российские лидеры, чтобы ликвидировать неконкурентоспособные колхозы и в долгосрочной перспективе, которую мы рассмотрим, превратить их членов в настоящих наёмных работников.

Российский аграрный “коллективизм”, таким образом, является не социалистическим, а кооперативным. Находясь в плену законов рынка и стоимости рабочей силы, он несёт в себе все противоречия капиталистического производства, не содержа революционной закваски – уничтожения мелкого производителя. Но это позволило российскому национальному государству, прочно опирающемуся на “стабилизированное” таким образом крестьянство, ценой неисчислимых страданий пролетарского класса реализовать своё примитивное накопление и прийти к единственному элементу современного капитализма – государственному индустриализму.

VIII – Все недостатки капиталистического сельского хозяйства без его преимуществ

Социализм – это, прежде всего, отмена отношений обмена, основанных на стоимости, уничтожение их фундаментальных категорий: капитала, заработной платы, денег. Эти категории сохраняются у колхозов при преобразовании мелкого сельского производителя, чьё социальное положение они кристаллизуют либо через вознаграждение деньгами (или товарами) в качестве компенсации за работу на кооперативной ферме, либо через эксплуатацию личного поля и скота, чьи продукты также могут быть проданы на рынке. Таким образом, далеко не являясь разновидностью “социализма”, колхоз скорее близок к так называемым системам “самоуправления”, которые в некоторых слаборазвитых странах, ставших политически независимыми, маскируют – посредством узурпации терминов, идентичной российскому прецеденту – роль исторического моста между архаичным натуральным производством, предшествовавшим капитализму, и его полностью развитой формой.

Рассмотрев политические мотивы “насильственной коллективизации” и подчеркнув, в частности, ту поддержку, которую сталинская контрреволюция нашла в огромном “советском” крестьянстве, мы должны теперь показать, что именно этим путём – извилистым, но с несомненными характеристиками – на руинах Октябрьской революции утвердился подлинный национальный капитализм.

Фигура колхозника хорошо отражает экономический и социальный тупик революции, которая в своих национальных границах не смогла выйти за рамки этапа буржуазной исторической трансформации.

В отличие от этого, колхоз – компромисс, неизбежно навязанный отказом от международной революционной стратегии – не перестал быть главным препятствием на пути быстрого развития капитализма в России. Это препятствие не в том смысле, что оно представляет собой неискоренимое сохранение “старого курса” на социализм, как продолжают утверждать троцкисты, несмотря на все факты, отрицающие это; напротив, оно показывает, какую тяжёлую историческую дань пролетариат заплатил контрреволюции, которая, уничтожив перспективу социализма, не предложила даже аналога создания его самых радикальных экономических и социальных предпосылок.

Указывая на экономические задержки и трудности современной России, из которых, по мнению западных экономистов и политиков, можно сделать вывод о “провале коммунизма”, мы намерены вместо этого установить их реальные причины, разрушив не только ложь сталинизма и иллюзии тех, кто утверждает, что в России сохранились “социалистические достижения”, но и критику в адрес Ленина за то, что он неосмотрительно встал на путь государственного капитализма.

Колхоз даже не относится к последней категории, не являясь “социалистическим достижением”. Его бенефициарами являются крестьяне, которые внесли в коллективный фонд участок земли и определённое количество скота (а если у них не было, то это сделало государство). Колхозник участвует в коллективной оценке всех собранных участков земли и образованного таким образом надела скота, получает долю продукта этой оценки, пропорциональную количеству дней работы, а также распоряжается участком земли и определённым количеством голов скота, продуктами которых он пользуется по своему усмотрению. По своему положению и социальной психологии колхозник так же чужд социализму, как американский фермер или садовод в кооперативе Эмилии-Романьи.

По способу оплаты своего труда в колхозе он напоминает наёмного работника, а также мелкого акционера в капиталистических странах, поскольку дополнительно получает долю от прибыли предприятия. Кроме того, доступность его крошечной вотчины обеспечивает ему положение, идентичное положению фермера на Западе. “Персонаж” российского сельского общества, наиболее похожий на пролетариат западных капиталистических стран и, следовательно, способный вести себя так же – это совхозный рабочий. Но совхоз, или государственное предприятие, представляет собой лишь небольшую часть российского аграрного производства.

Колхоз, с какой стороны ни посмотри – самый реакционный социально-экономический фактор “советского” общества, обусловленный не только консервативной психологией его членов, но и тем весом, который он имеет по отношению к единственному современному классу – пролетариату.

Легко понять, как, избежав голода и экспроприации благодаря колхозам, мелкий сельский производитель не пожалел своей крови в последней мировой войне, чтобы отстоять вместе с богатствами сталинского государства гарантии выживания и стабильности, которые оно ему обеспечивало. Но стоит взглянуть на российскую экономическую и социальную структуру в целом, чтобы понять, что это выживание и стабильность в конечном итоге обусловлены сверхэксплуатацией пролетариата.

Заурядность социальных условий в российской деревне не должна обманывать: колхозная система не только подчёркивает фундаментальные искажения капиталистического характера производственных отношений, но и является главным препятствием на пути общего повышения уровня жизни. Навязанная политической стратегией сталинизма, отделившего судьбу российского государства от судьбы международного пролетариата, колхозная форма стала почти неоценимой до такой степени, что устранить её – как того желает нынешнее “советское” руководство – можно только в результате конкуренции более высокопроизводительной формы, появление которой, если только не произойдёт всеобщего переворота, представляется ещё далеким. Достаточно нескольких цифр, чтобы зафиксировать мысли на этот счёт: средняя урожайность зерновых, которая, хотя и выросла (с 1913 по 1956 год: + 25 % по сравнению с + 30 % в США и Канаде), недостаточны по сравнению с ростом населения; всё ещё высокий процент крестьянского населения – характерное доказательство низкой производительности сельского хозяйства (42 % по сравнению с 12 % в США и 28 % во Франции); ужасающее положение животноводства, которое, помимо впечатляющего роста свиноводства (+ 63 %), зафиксировало снижение примерно на 20 % с 1913 года для мясного и молочного скота.

Недостаток колхозной системы заключается не только в её неадекватности, но и в её будущем: продав трактора колхозам, услуги которых оно до этого сдавало в аренду, российское государство лишило себя единственного доступного ему средства давления для принуждения к производству необходимых товаров, количество и цены на которые оно само устанавливало до знаменитой реформы Хрущёва. Так, тот же пропагандист этой реформы был замечен бьющим по селу и безуспешно убеждающим колхозников производить пшеницу вместо ячменя и овса, что позволяло гораздо выгоднее выращивать свиней. Таким образом, в режиме российского фальшивого социализма мотив прибыли колхозных предприятий превалирует над продовольственными потребностями “народа”, который должен быть властью!

Однако это не означает, что судьба самих колхозников райская. Напротив, создаётся впечатление, что после всех поборов с валовой продукции колхозов (включающей в себя точно такие же статьи, как и на всех западных капиталистических предприятиях, и, в частности, инвестиционную ставку того же порядка величины), остаётся совсем немного, что можно “поделить” между партнёрами. Это обстоятельство, вынуждая колхозника дополнять свою скудную “зарплату” продажей продукции своего личного поля, ещё более усугубляет анархию предложения его продукции.

Фактически низкая урожайность зерновых (которые по-прежнему составляют основу продовольственного обеспечения России) сочетается с фактической независимостью колхоза и его склонностью производить не то, что необходимо, а то, что приносит наибольший доход, тем самым снижая предложение товаров на официальном рынке и повышая цены на частном. Фактически, колхозник зарабатывает на продаже продукции своего участка на рынке столько же, сколько и на работе в колхозе. Чтобы понять, какой ценой городскому наёмному работнику приходится платить за свои средства к существованию, достаточно знать, что в 1938 году три четверти сельскохозяйственной продукции, поступавшей на рынок, всё ещё поступало с индивидуальных земельных участков, а менее четверти оставшейся обеспечивали собственно колхозы; даже сегодня половина общего дохода колхозника складывается из плодов труда на его участке земли.

Здесь нет места для рассказа о том, как “хрущёвская реформа” колхозов была навязана “советскому” руководству (см. наш “Диалог со Сталиным”), но она демонстрирует, что российская экономика – и в особенности её ахиллесова пята, сельское хозяйство – подчиняется неумолимым законам капитализма. Единственным неопровержимым критерием социализма является победа потребительной стоимости над меновой: только когда это становится реальностью, можно говорить о том, что производство служит потребностям людей, а не капитала. Псевдосоциалистическое сельское хозяйство СССР вопиюще иллюстрирует обратное. Именно законы рынка, а не самые элементарные потребности трудящихся, количественно и качественно определяют производство колхозов.

Само развитие российской экономики в целом, позволяющее и вынуждающее её одновременно выходить на мировой рынок, ещё больше высвечивает её противоречия. Международная конкуренция требует низких издержек производства, а значит, и снижения цен на сельскохозяйственную продукцию, чтобы прокормить наёмную рабочую силу, не переплачивая ей. Это одно из фундаментальных противоречий капитализма, поскольку из-за естественных ограничений, наложенных в сельском хозяйстве на кругооборот капитала, он преимущественно направляется в промышленность. Повышение производительности труда в сельском хозяйстве, которого западный капитализм в любом случае добился благодаря индустриализации посевов и экспроприации на протяжении веков мелкого производителя, российскому капитализму достичь гораздо труднее из-за неподвижного колхозного сектора, который “советская” власть стремится только “отбирать”, поощряя прибыльные колхозы в противовес убыточным.

Можно представить себе, какой степени эксплуатации должна подвергнуть эта власть своих промышленных наёмных работников, чтобы в равной степени добиться успеха в снижении издержек производства, добавив тем самым к всеобщему несчастью аграрного сектора, обусловленному описанными нами условиями, эксплуатацию рабочих.

Российский капитализм, как и все молодые капитализмы, бросает самый яркий свет на все противоречия капитализма в целом. Его международные лакеи не смогут долго молчать об эксплуататорской природе мнимого “социализма в отдельно взятой стране”, бесконечно поддерживая суеверие, которое во всех странах обезоруживает пролетариат перед лицом его собственной буржуазии.

IX – Реальность российского капитализма

Доказательство эксплуатации рабочей силы заключается не только в том, что рабочий класс получает лишь часть общественного продукта, в то время как класс, который ничего не делает, присваивает большую часть для собственного потребления. Такая “несправедливость” не могла бы содержать в себе перспективу возможной и необходимой гибели капитализма. Что бесповоротно осуждает его на историческом уровне, так это необходимость, в которой он оказался, превращать всё большую часть общественного продукта в капитал. Эта слепая социальная сила выживает только за счёт всё большего обострения собственных противоречий, а значит, и восстания того класса, который становится её первой жертвой.

Поэтому осуждение существования этой слепой силы в самозванной “социалистической” России означает не “нападки и клевету на коммунизм”, как утверждают убеждённые сталинисты, а, скорее, обличение его самой бесстыдной подделки; это значит направить инстинктивное отвращение рабочих к видимым проявлениям капитализма против его внутренней сущности, против его убийственных категорий – зарплаты, денег, конкуренции; это значит показать, что пролетарское движение потерпело поражение потому, что в России и в других странах оно капитулировало перед этими категориями.

О жесточайшей эксплуатации рабочей силы в России писали и другие. Мы же ограничимся иллюстрацией её причин в свете одного из характернейших законов капитализма – свойственного всем буржуазным странам усиленного развития сектора, производящего предметы производства (I), в ущерб сектору, производящему предметы потребления (II).

“Не масло, а пушки” – эту гитлеровскую формулу, над которой ещё вчера потешались те, кто сегодня подражает ей с помощью “force de frappe” и “сдерживающих факторов”, можно перевести на русский язык так: не обувь, а машины, не лёгкая промышленность, а тяжёлая, не потребление, а накопление. Достаточно нескольких цифр, чтобы доказать это: с 1913-го по 1964 год общий объём промышленного производства в России увеличился на 62 процентных пункта, по I разделу – на 141, по II разделу – на 20. С учётом демографического подъёма, произошедшего между этими двумя датами, сектор производственных товаров вырос в 113 раз, сектор товаров потребления – в 12!

Но гораздо важнее социальные последствия этого контраста между производством и потреблением. Можно преодолеть “отсталость” лёгкой промышленности, устранить её недостатки, но российская экономика уже не освободится от неразрывного противоречия капитализма: накопления богатства на одном полюсе и несчастья на другом.

Инженер, техник, специалист уже имеет свою виллу на Чёрном море, а неквалифицированным рабочим, татарам, киргизам, калмыкам, оторванным от сельской или природной жизни, не остаётся ничего, кроме страданий, воплощённых в Италии иммигрантами с юга, во Франции – алжирцами или португальцами.

То, что сегодня этот чудовищный аспект “русской модели” социализма не вызывает у трудящихся возмущения – тягчайшее преступление, за которое сталинизм будет осуждён историей. Он свёл термины “социализм” и “капитализм” к разным ярлыкам для обозначения одного и того же содержания.

Когда рабочие и служащие принимают сдельную оплату труда, иерархию зарплат и все другие аспекты конкуренции между продавцами рабочей силы как вечные, оппортунистическому интеллигенту, убеждённому, что главной заслугой Октябрьской революции было избавление России от экономической отсталости, легко приравнять социализм к накоплению капитала. Тот факт, что весь “третий мир”, восставший против империализма, в свою очередь принимает эту концепцию, демонстрирует масштабы поражения пролетарского движения, которое не только уничтожило живую силу рабочего класса, но и глубоко изменило его политическое сознание. Следование по этому ужасному “пути к социализму” обрекает пролетариев всех стран мира на то, чтобы один за другим пройти через ужасные испытания, которые повсеместно выпали на долю капитализма.

Вспомните, что было в России при Сталине. Пятилетние планы – слишком лёгкие для восхищения западного интеллектуала, который никогда в жизни не прикасался к орудиям труда – были буквально трудовым адом, вьюгой человеческой энергии. Путём подавления самых элементарных гарантий рабочих, введения института “трудовой книжки” состояние российского наёмного работника было возвращено на тот же уровень, что и состояние французского наёмного работника под полицейскими плетьми Второй империи; они склонили рабочих к позорным методам стахановщины, вербуя рабочую силу репрессиями; они растратили её на зачастую бесполезные “достижения”; они назвали плоды бюрократического пренебрежения саботажем и заставили расплачиваться за него на чудовищных средневековых судилищах “троцкистов” или тех, кого ими назвали.

Эти “сталинские перегибы” были вызваны не “специфическими условиями” “русского социализма”, как утверждают сегодня те, кто обязан им своими синекурами бюрократов или политиков, а общими, универсальными условиями, присущими генезису любого капитализма. Первоначальное накопление британского капитализма убило тысячи свободных крестьян; зарождающийся российский капитализм превратил граждан в политических головорезов, чтобы сделать их лучшими подневольными работниками. Во время второй мировой войны руководители нквд, политической полиции, испытывавшие нехватку рабочей силы в концентрационных лагерях, назидательно самокритично заявляли: «Мы были недостаточно бдительны!».

Все эти злодеяния совершались путём возжигания ложного идола, воспевающего дифирамбы социализму и при этом приносящего себя в жертву производству! Послевоенный промышленный подъём способствовал этому суеверию: по мнению Сталина, загнивающий капитализм уже не мог развивать производительные силы, поэтому “доказательством” социализма в СССР служила растущая кривая производственных показателей, в то время как на капиталистическом Западе они стагнировали. (Тем временем для западных “коммунистов”, членов буржуазных правительств “патриотической реконструкции”, забастовки стали “оружием трестов”!)

Иллюзия должна была продержаться достаточно долго, чтобы западная экономика набрала новый импульс. Это константа в истории капитализма: темпы роста производства снижаются по мере старения капитализма. Этот темп, который был тем более высок для молодого российского капитализма, потому что он начинался практически с нуля, впоследствии будет снижаться, как и для более старых капитализмов. Если бы годовой темп прироста производства действительно был критерием социализма, то пришлось бы признать, что значительно омоложенные военными разрушениями Федеративная Германия и Япония, чьи темпы производства галопируют, являются более социалистическими, чем Россия! Действительно, в последней среднегодовой прирост производства постепенно замедляется: 22,6 % с 1947 по 1951 год; 13,1 % с 1951 по 1955 год; 9,1 % с 1959 по 1965 год. Этот факт, повторяющийся в истории всех капитализмов, подтверждает, что российская экономика не избежала ни одной из их существенных особенностей.

Сталинский блеф о неодолимом марше российского производства должен был рухнуть, послужив предлогом сначала в “холодной войне”, а затем в “разрядке” между русскими и американцами. Мало того, что “чудеса” “советского” производства, несмотря на хрущёвские фанфары, не смогли убедить американских капиталистов в “превосходстве социалистической системы над капиталистической”, так ещё и пропагандист “мирного соревнования различных систем” вынужден был признать необходимость для России пройти техническую школу Запада.

Со словами, произнесёнными российским экономистом Либерманом – производительность труда, рентабельность предприятия – спадают последние завесы, скрывающие реальность российского капитализма. В СССР закончилась фаза первоначального накопления капитала: российское производство стремится к выходу на мировой рынок и поэтому должно подчиняться всем его требованиям. Рынок – это место, где товары сталкиваются друг с другом. Сказать “товар” – значит сказать “прибыль”. Российское производство – это тоже производство ради прибыли.

Но этот термин следует понимать в его марксистском смысле – прибавочная стоимость, предназначенная для превращения в капитал – а не в вульгарном смысле “прибыль хозяина”. Под этой грубой маскировкой сталинистам было легко отрицать его существование, поскольку частной собственности на средства производства в России не существует.

Что касается их левых оппонентов, которые даже признают факт эксплуатации российской рабочей силы, то они в большинстве своём упираются в тот же юридический и чисто формальный критерий, ссылаясь на существование “бюрократии”, которая произвольно монополизирует национальный продукт. Это объяснение ничего не объясняет: “бюрократия” всегда, в большей или меньшей степени, появлялась в соответствии с генезисом и становлением всех великих способов производства, и именно природа этих способов производства определяет её задачи и привилегии, а не она определяет эту природу. Более того, структуры современного капитализма имеют тенденцию к унификации – причём как на Западе, так и в России – в их “традиционном выражении”. Европейский и американский капитализм “бюрократизируется” до такой степени, что после длительного разделения собственности и управления функция государства становится решающей и порождает целую мафию “менеджеров” и бизнесменов, которые являются настоящими хозяевами экономики. Россия, отшатнувшись, “либерализует” производство, то есть ослабляет контроль над ним, превознося достоинства конкуренции, торговли и свободного предпринимательства, хотя этот процесс не прямолинеен, а противоречив, по политическим и социальным причинам, которые мы обязательно рассмотрим в будущем.

Применительно к экономической истории России критерии, изложенные в начале этой серии статей, позволяют проследить генезис российского капитализма.

Заработная плата и накопление капитала явно несовместимыми с социализмом. Навязанные Октябрьской революции экономической отсталостью страны, они оставляли открытой перспективу будущего социализма лишь в той строгой мере, в какой их применение ограничивалось удовлетворением потребностей общественной жизни в России и строго подчинялось стратегии международного расширения революции.

Отказавшись от этой стратегии и переведя “мирное сосуществование” в борьбу за мировой рынок, Россия должна была провозгласить при свете дня главенство в своей экономике универсальных категорий капитализма – конкуренции, прибыли.

Конечно, они появились без существования господствующего буржуазного класса, который, однако, бюрократия обеспечивает как промежуточный, приближающийся к своему концу. Но этот класс не может бесконечно оставаться подпольным, скрытым, почти конспиративным, каким он является и сегодня.

От его имени действуют политические коммивояжёры, заключающие торговые соглашения в иностранных столицах, а также военные, которые террором подавляют любое стремление к освобождению со стороны “братских партий” в Центральной Европе или на Балканах. Дипломаты, “помогающие” арабским странам или Северному Вьетнаму, и танки, “наводящие порядок” в Чехословакии – в равной степени инструменты будущей российской капиталистической буржуазии.

Военный угнетатель, прежде чем стать “жизнеспособным” конкурентом, принудитель к принудительному труду, прежде чем вымогать прибавочную стоимость в изысканной манере своих западных конкурентов, российский капитализм за полвека сталинизма прошёл путь, отмеченный кровью, насилием, бесчестием и коррупцией, который является главной дорогой любого капитализма.

Урок, который можно извлечь из этого, можно сформулировать в нескольких предложениях.

Возможность социализма в России была обусловлена победой европейской коммунистической революции. Cамозванец- Сталин, выдав существующие в России производственные отношения за некапиталистические, стёр все, даже самые элементарные, различия между социализмом и капитализмом и уничтожил единственное реальное оружие пролетариата – его классовую программу.

Суть этой программы: на политическом уровне – диктатура пролетариата, на экономическом – отказ от мелкотоварного обмена, основанного на эксплуатации рабочей силы. Из этих двух условий социализма Октябрьская революция добилась только первого, не сумев сохранить его более чем на несколько лет, а второго она добиться не смогла – и её лидеры это знали.

Диктатура пролетариата умерла в ходе вырождения большевистской партии. Став инструментом “советского” государства, а не его хозяином, она сделала невозможной как международную победу пролетариата, так и уничтожение государства, что является основополагающим моментом марксизма. Если в социальном плане “демократическая конституция 1936 года” давала верховенство огромной консервативной массе крестьянства, то в экономическом плане Россия окончательно подчинилась закону стоимости, механизму накопления капитала, непреодолимые силы которого должны были без помощи международной революции воспроизвести в России те же плевелы и чудовища, что и везде.

В то время, когда неумолимая логика фактов раскрывает даже самым недоверчивым глазам подлости и противоречия фальшивого русского социализма, его разоблачение является первой предпосылкой для возвращения международного пролетариата к своим революционным целям и для восстановления в глазах эксплуатируемых всего мира основополагающих принципов коммунизма.