Почему в России нет социализма (Ч. 2)

II – Российская экономика и Октябрьская революция

Первые меры, которые должен принять пролетариат, пришедший к власти в развитой стране, направлены на ликвидацию капиталистического характера экономики. В буржуазном обществе основным товаром, который является источником и основой накопления капитала, является рабочая сила, цена которой на рынке труда выражается в заработной плате или денежном эквиваленте продуктов, необходимых для существования рабочего. Даже когда рабочая сила оплачивается по “справедливой” стоимости, то есть позволяет наёмному работнику обеспечить свои потребности и потребности своей семьи, капиталистическое предприятие всегда получает излишек от продажи своего продукта – прибавочную стоимость, или прибыль, неисчерпаемый источник капитала, двигатель накопления, экономическую основу социальной власти класса капиталистов.

Из всего сказанного ясно, что для уничтожения капиталистической эксплуатации необходимо уничтожить фундаментальные отношения, лежащие в её основе: необходимо уничтожить товарный характер рабочей силы. Это возможно только при одном условии: при отмене формы оплаты труда, называемой заработной платой. Средством, предусмотренным марксизмом для первоначального достижения этого результата, является система трудовых векселей, о которой мы поговорим позже. Мы уже неоднократно показывали, что такая система, несмотря на сарказм “современных” обывателей, отнюдь не утопична. Однако если вчитаться в описание этой системы у Маркса, то окажется, что она возможна только в странах, достигших определённой стадии экономического и технического развития.

В пролетарской России октября 1917 года этого не было: с одной стороны, из-за экономической отсталости страны, с другой – из-за разрухи, вызванной гражданской войной с белыми и борьбой с иностранной интервенцией. Большевистская революционная власть не только не могла сразу приступить к решению фундаментальной экономической задачи социалистической революции – ликвидации капиталистических производственных отношений, но, чтобы ликвидировать их завтра, сначала нужно было дать им развиться. Российский пролетариат захватил власть на волне буржуазной революции, которую российская буржуазия не смогла довести до конца; поэтому он взвалил на свои плечи тяжкую задачу, исторически возложенную на буржуазию – первоначальное накопление капитала.

Вместо того чтобы подавлять разделение труда, основу найма труда, он должен был в лучшем случае позволить расширить существовавшее в России разделение труда. Вместо того чтобы подавлять рынок, неотделимый от денежного вознаграждения за труд, он должен был позволить ему утвердиться. Вместо того, чтобы обобществить миллионы крестьянских хозяйств, что было невозможно в то время, он был вынужден поощрять мелкое крестьянское производство для снабжения городов. Одним словом, он был вынужден принять вызов в качестве политической власти, призванной разрушить капиталистическую экономику, но движимой силой вещей к ускорению её развития!

Этот героический вызов некоторые “левые” хотели бы рассматривать – задним числом – как априори обречённый на провал: попытка пролетарской власти в полуфеодальной России не могла, мол, привести ни к чему иному, кроме как к национальному капитализму! Это означает игнорирование двух ключевых элементов: с одной стороны, что в ходе первой мировой войны в России всё равно назревала революция – уникальная возможность для пролетариата воспользоваться врождённой неспособностью национальной буржуазии осуществить свою революцию, направленную на свержение общественных отношений в мировом масштабе. С другой стороны, гипотезы, ставшей правдоподобной после Октябрьского восстания и социального кризиса, вызванного страданиями войны в Германии, о рабочей революции в этой стране: приход к власти немецкого пролетариата, освободив большевиков от экономических задач, позволил бы им удвоить темпы накопления капитала, не рискуя в той или иной форме восстановить его политическую власть и социальную силу.

Таким образом, для Ленина и всех большевиков – включая Сталина, до того, как он стал теоретиком “социализма в отдельно взятой стране” – целью Октябрьской революции отнюдь не было немедленное преобразование российской экономики в социалистическом смысле. Тысячи текстов и речей свидетельствуют об обратном, о том, что перспектива всех коммунистов того времени состояла в том, чтобы сделать власть Советов своего рода передовым бастионом мировой революционной борьбы. Только овладев наиболее развитыми странами Европы, где сразу же были возможны первые коренные меры социализма, революция могла рассчитывать на постепенное осуществление в России. Ленин неоднократно подчёркивал это своей формулой: без победоносной революции в Германии социализм в России невозможен! Чтобы ускорить эту победу, сконцентрировать в ней все силы международного пролетариата, освободить Советскую власть от клубка восстановления российского промышленного производства, он был готов сдать основные предприятия в аренду иностранному капиталу. Совсем иная позиция, чем та, которая нам сегодня преподносится с использованием фигуры Ленина-“патриота”! Озабоченность, далёкая от забот тех, кто вслед за этой фигурой претендует на то, чтобы реализовать социализм только в своей стране!

История не оправдала надежд этого поколения политических гигантов: Берлинская коммуна 1919 года была разгромлена, рабочие восстания в Центральной Европе потерпели поражение. Именно череда поражений международной революции заставила большевиков пойти на ряд мер экономической политики, не имевших ничего общего с социализмом, но освящённых впоследствии сталинизмом под этим лживым ярлыком. В действительности, будь то управление рабочими предприятиями, брошенными хозяевами, или восстановление определённой степени внутренней торговли, планирование промышленности или замена натурального налогообложения принудительной реквизицией зерна – всё это было не более чем экономическими целесообразностями, паллиативами против бед и недопроизводства, выжидательными мерами в ожидании возобновления мировой пролетарской борьбы, в отношении которой все достойные революционеры никогда не признавали, что от неё можно или нужно отказаться.

Нужно было, чтобы разгар международной борьбы завершился поражением, чтобы все, кто в России или в других странах остался верен ленинским позициям, были уничтожены или высланы, чтобы совершилось величайшее в современной истории самозванство: освящение “социалистической” самой отсталой и самой варварской системы эксплуатации рабочей силы.

Поэтому в описанных выше условиях большевики были вынуждены использовать и развивать категории, которые социализм призван уничтожить: наёмный труд, деньги, накопление капитала.

Социализм отменяет иерархию зарплат; большевикам приходилось стимулировать производительность труда высокими зарплатами. Социализм сокращает рабочее время; советская власть его увеличила. Социализм подавляет деньги и рынок; русские коммунисты вернули свободу внутренней торговле. Пролетарское государство должно было накопить капитал, чтобы восстановить разрушенные средства производства и изготовить новые. Короче говоря, политически российский пролетариат был у власти, а экономически он выжимал из себя всю кровь, чтобы сохранить жизнь стране, которая отстала на столетия.

Эти потребности, эти противоречия большевики прекрасно осознавали. Они прекрасно понимали, что между российским пролетариатом и социализмом существует только одно связующее звено – Коммунистический Интернационал, полностью посвятивший себя борьбе пролетариата Европы и Азии.

III – Изоляция и поражение российского пролетариата

Только победа пролетариата в развитых капиталистических странах могла помочь Советской России облегчить её беды и страдания и предотвратить социальные опасности, связанные с восстановлением её экономики. Ленин никогда не говорил и не думал, что социализм может быть “построен” в отсталой России. Он рассчитывал на победу рабочей революции, сначала в Германии и Центральной Европе, затем в Италии, Франции и Англии. Именно от этой революции, и только от неё, он ожидал возможности для будущей России сделать первые шаги в направлении социализма.

Когда Сталин и его сообщники пришли к власти и, словно с благословения государя, постановили, что социализм возможен только в России, они фактически ликвидировали перспективы Ленина и большевиков, они разорвали единственную связь, которая объединяла российский пролетариат с возможностью будущего социализма – связь русской партии с европейской коммунистической революцией.

Производственные отношения в России того времени, в той мере, в какой они миновали архаичную стадию мелкого производства и натурального хозяйства, имели лишь буржуазные основы. На этих основах могли развиваться только враждебные социализму социальные слои, стремившиеся прежде всего к политическому закреплению своих экономических преимуществ. Таковы были прежде всего купцы и мелкие частные капиталисты, которым НЭП вернул определённую свободу действий. Таковы были и огромные крестьянские массы, которые после того, как рабочая революция наделила их землёй, превратились в закоснелых консерваторов.

Если бы революция победила в Германии, Советская власть смогла бы ограничиться уступками, уже сделанными частному капитализму и русскому крестьянству, и контролировать их социальные последствия. Отказаться от европейской революции, как это сделал Сталин – означало вместо этого дать волю развитию капиталистических отношений, предоставить классам, которые были её непосредственными бенефициарами, господство над пролетариатом. У пролетариата, крайнего меньшинства, разорённого войной с белыми и обременённого непосильной производственной задачей, не было другого оружия против спекулянтов частной торговли и жадности крестьянства, кроме палки советского государства. Но это государство могло оставаться пролетарским только в той мере, в какой оно объединялось – в своей борьбе с реакционными внутренними слоями – с международным пролетариатом. Решить, что Россия должна строить “свой” социализм в одиночку – значило бросить пролетариат на произвол судьбы под огромным давлением непролетарских классов и освободить российский капитализм от всякого принуждения и контроля. Хуже того, это означало превращение советского государства в государство, подобное любому другому, и стремление как можно скорее превратить Россию в “великую” буржуазную нацию.

В этом заключался истинный смысл сталинского “поворота” и его формулы “социализма в отдельно взятой стране”. Называя то, что было чистым капитализмом, “социализмом”, торгуясь с реакционной массой российского крестьянства, преследуя всех революционеров, которые оставались верны ленинской перспективе и интересам российского и международного пролетариата, и расправляясь с ними, Сталин стал архитектором настоящей контрреволюции. Осуществляя её со зверским террором абсолютного деспота, он тем не менее был не инициатором, а инструментом.

После ряда поражений на международной арене и внутри страны, после подавления вооружённых восстаний и катастрофических тактических ошибок Интернационала, после крестьянских восстаний и голода в России, примерно в 1924 году стало ясно, что коммунистическая революция в Европе откладывается на неопределённое время. В этот момент для российского пролетариата началась страшная рукопашная схватка со всеми остальными классами общества.

Эти классы, на мгновение охваченные энтузиазмом антицаристской революции, стремились лишь насладиться своими завоеваниями по-буржуазному, то есть принеся международную революционную перспективу в жертву установлению “хороших отношений” с капиталистическими странами. Сталин был лишь выразителем и реализатором этих устремлений.

Под выражением “русский пролетарий” мы имеем в виду не сами рабочие массы, измученные после стольких усилий и жертв, поражённые безработицей и голодом, ставшие неспособными к политической спонтанности; мы имеем в виду партию большевиков, в которой была сгущена и централизована последняя революционная воля политического поколения, на которую история уже не реагировала. Сколько ни повторяй, что экономическая ситуация в России в конце периода гражданской войны была ужасной, и что всё её население желало, неважно какой ценой, возвращения к безопасности, хлебу и труду, этого будет недостаточно.

В любой период отката революции торжествует не революционное сознание, а самая банальная демагогия: в таких условиях беспринципным политикам было слишком легко утверждать перед лицом голодающих масс необходимость компромисса с капиталистическим Западом и клеймить как авантюру упорное стремление большевистского меньшинства продолжать “ленинскую линию”, то есть подчинение всей российской политики стратегии международной коммунистической революции.

Сталин, перед которым самые утончённые прогрессивные интеллектуалы Запада преклонялись, как проститутки низшего сорта, никогда не давал собственных указаний, оставляя другим сверхчеловеческую и в конечном счёте невыполнимую задачу примирения необходимого развития капиталистических экономических основ с сохранением пролетарской власти. Именно это делало его готовым к ликвидации перспектив и смысла существования большевизма.

Эта ликвидация требовала кровавой бойни, но историков, изучающих русскую контрреволюцию, смущает то, что она развивалась внутри большевистской партии, как будто это был не конфликт двух диаметрально противоположных исторических перспектив, а необъяснимое соперничество лидеров, кровавая семейная ссора. Именно эту “тайну” мы и собираемся объяснить.