Почему в России нет социализма (Ч. 3)

IV – Сталинская контрреволюция

Одно из самых непонятных событий современной истории окутывает самозванство. Подлинная перспектива Октябрьской революции не только остаётся погребённой под полувековыми политическими и доктринальными фальсификациями, но и для многих из тех, кому удаётся её расшифровать, она представляет собой вызов ритму исторических преобразований, амбицию настолько сверхчеловеческую – с учётом российских условий – что кажется даже неправдоподобной.

Сколько ни говори, что ключ к социалистическому решению лежит за пределами России, этого будет недостаточно. Внутри страны, напротив, двойной характер революции не мог сохраняться бесконечно долго: экономическое развитие, которое буржуазная революция проталкивала до самого конца, могло лишь подорвать и рано или поздно уничтожить чисто политическую победу социалистической революции.

В России 1920-х годов всё, что вытекало из национальных экономических потребностей, всё, что выражало российские социальные интересы, представляло смертельную опасность для коммунизма, все мыслимые социальные стратегии внутри страны содержали, в соответствии с альтернативными судьбами международной революции, такой же смертельный риск для российского пролетариата.

Благодаря уничтожению феодальной собственности на землю крестьянская буржуазия приобрела значительное экономическое и социальное влияние. Она захватывает земли бедных крестьян, сдавая их в аренду. Она нелегально использует наёмный труд. Она доходит до монополизации зерна и вызывает голод в городах. В администрации, где десятки тысяч коммунистов превращены в государственных служащих, формируется аппарат бюрократов, принцип которого – “администрирование ради администрирования”, “государство ради государства”. В стране, где свирепствует голод, найти работу или жильё становится привилегией, а после 1923 года отстаивание искренней коммунистической позиции – подвигом.

Почему после 1923 года? Безусловно, то, что мы называем сталинской контрреволюцией, является кульминацией процесса, растянувшегося на многие годы, из которых трудно выделить действительно критический. Однако 1923 год не является произвольной точкой отсчёта. Это год окончательного поражения революции в Германии, которое уничтожило последнюю возможность немедленного распространения коммунизма в Европе. Трагическое значение этого факта настолько хорошо осознаётся в русской партии, что эта новость провоцирует самоубийства. В этом же году катастрофическое положение российского производства выявляется кризисом “ножниц цен”: соответствующие кривые сельскохозяйственных и промышленных цен отражены в таком виде на диаграмме, представленной Троцким на XII съезде партии, и их растущее расхождение ставит серьёзную проблему экономической ориентации и социальной стратегии. Нужно ли срочно помогать тяжёлой промышленности или, наоборот, за её счёт продолжать политику налоговых льгот в пользу крестьянства? Ответ остаётся открытым, но ситуация продолжает ухудшаться: 1.250.000 безработных.

Также в 1923 году Ленин перенёс третий приступ атеросклероза, от которого он умер в январе 1924 года, успев в своём политическом завещании обличить “могущественные силы, отклоняющие Советское государство от его миссии” и порвать со Сталиным, который, по его словам, олицетворяет “аппарат, глубоко чуждый нам и представляющий собой солянку из буржуазных и царских пережитков”. Наконец, 1923-й стал годом, когда во время болезни Ленина был создан первый заговор против Троцкого и, надо сказать, в первую очередь благодаря слепоте “старых большевиков”, которыми манипулировал Сталин. Против организатора Красной Армии были распространены первые политические фальшивки, которые впоследствии превратились в груду грязной клеветы и гротескных обвинений, из которых – несмотря на все опровержения, начиная с уже почитаемого Хрущёва – нынешние жулики неосталинистских и постсталинистских партий продолжают черпать свою историческую “информацию” по сей день. Лучшие товарищи Ленина по борьбе только через два года поняли, кто был настоящим врагом революции, “инородным телом” в партии большевиков, которому историей суждено было стать их палачом в течение следующих десяти лет.

Сегодня на примере тщетных усилий и бесчисленных перипетий оппозиции, группировавшейся вокруг Троцкого, против вездесущей сталинской клики, можно оценить, насколько слабыми и шаткими были сугубо русские основы грандиозной ленинской перспективы, поскольку Запад (который, по Марксу, любая революция в России должна была “поднять”) оказался не в силах ответить на этот призыв.

Миллиону – или почти миллиону – новых, в целом неподготовленных элементов, массово введённых Сталиным в большевистскую партию для поддержки его политики ликвидации международной революции, в решающие моменты противостояло всего несколько сотен подлинных и мужественных коммунистов. Такая диспропорция сил была бы необъяснима без ссылки на фундаментальный факт Октябрьской революции: помимо чисто буржуазных задач, вся “русская нация”, то есть все классы, за исключением крайне незначительного пролетариата, представляет собой поистине колоссальное препятствие на пути борьбы за социализм. Это фундаментальный факт, который игнорирует и недооценивает каждый демократический критик сталинизма, который справедливо противопоставляет научную честность Ленина грубой политической жестокости беспринципного Сталина, но не идёт дальше простой феноменологии колоссального движения социальных и исторических сил. Это русский капитализм, который, столкнувшись с политической партией, призванной выполнять функции социализма, справедливо считает её своим самым непосредственным препятствием и поэтому должен, чтобы проложить себе дорогу, сломать её политическую основу, лишить её социального содержания.

Здесь не уместно даже вкратце описывать условия, при которых она бы удалась. Отсылая читателя к нашему исследованию “Bilan d’une révolution”, мы ограничимся обрисовкой широких политических контуров.

В 1929-1930 годах, в период внутренней борьбы, предшествовавшей окончательной победе сталинизма, ни одна из экономических мер, на основе которых фракции партии заявляли о выходе из рамок капиталистических отношений производства, не могла быть названа социалистической. В своей чарующей формулировке, “кризис ножниц цен” продолжал усугубляться со всеми его экономическими и социальными последствиями, со всем его влиянием на состояние промышленного производства и соотношение общественных сил. Левые Троцкистскы отстаивали принцип предварительной индустриализации как условия развития сельского хозяйства и одновременно рекомендовали поддерживать бедное крестьянство. Бухаринские “правые” (имена приведены здесь лишь для ориентира) ставили своей целью обогащение среднего крестьянина и увеличение его оборотного капитала с целью последующей конфискации. Сталинский центр не имел собственной позиции, ограничиваясь тем, что черпал у правых или левых столько, сколько нужно для его пребывания у руля государства. Таким образом, в этой полемике истинная линия раздела между революционерами и контрреволюционерами не прослеживается. Сталинский центр, попеременно прибегая к тем или иным мерам, вдохновляемым то “левыми”, то “правыми”, в конечном итоге выполнял только одну функцию: спасал и укреплял российское государство, российскую нацию, сводя двойную революцию к её антифеодальному, капиталистическому, а значит, конкретно антикоммунистическому облику.

Верные Ленину, “левые” и “правые” знали, что в конечном итоге всё зависит от международной революции, что нужно продержаться до её победы. Если они энергично противостояли друг другу, то это зависело от эффективности мер, которые одни и другие отстаивали для достижения этой цели. Центр был озабочен совсем другим: он уже порвал с международной революцией и, следовательно, имел только одну политическую цель – раздавить тех, кто остался ей верен. То, как Сталин в конце концов одержал победу, наглядно иллюстрирует это. Сначала он поддерживал “правых”, чью программу поддержки среднего крестьянства он принял, обвиняя Троцкого и сделав его предметом оскорблений, в саботаже абсолютизированного “ленинского” союза крестьянства и пролетариата; затем, столкнувшись с провалом этой политики и охваченный паникой из-за угрозы кулачества, он устранил “правых”, втаптывая Бухарина в грязь, обвиняя его – несправедливо – в выражении интересов сельской буржуазии. Манёвр удался настолько хорошо, что Бухарин, когда он попытался на мгновение восстановить связь с Троцким, не смог убедить его в том, что “правые” являются марксистами, а центр – нет. Некоторые приверженцы Троцкого даже восприняли инструментальное занятие Сталиным их позиций в своих исключительных интересах шагом центра в сторону “левых”.

Конечно, эта физическая борьба – лишь выражение на вершине партии и государства наступления подпольных экономических сил. Но она показывает, какой жестокий отпор на политическом уровне был необходим для того, чтобы эти экономические силы восторжествовали. Ни “правое”, ни “левое” решение не были социалистическими. “Сталинское решение” тем более не было таковым, даже несмотря на то, что в момент насильственной “коллективизации” оно казалось карикатурой на позицию Троцкого. Объяснение этого парадокса заключается в том, что никакое русское решение не могло навязать реализацию коммунизма, пусть даже отдалённую, потерпевшей поражение международной революции.

Неимоверные усилия тех, кто бился над средствами, чтобы сопротивляться этой суровой исторической реальности, скрывали от них общего врага, которого Бухарин, пожалуй, опознал только в тот момент, когда почувствовал на затылке холодный ствол палача.

То, что враг социальной революции может быть сведён к банде убийц, доказывает, что социалистический характер Октября 1917 года, если отделить его от ожидаемого вклада международного пролетариата, сводился к воле партии, то есть группы людей, которая, к тому же, сужалась под тяжестью неблагоприятных событий. Убрать революционеров – задача любой контрреволюции.