Почему в России нет социализма (Ч. 5)

VI – Социализм и мелкое производство

Прежде всего, мы должны объяснить, что означает политическое явление, которое мы назвали “сталинской контрреволюцией”, в этой конкретной области, и что оно представляет собой трудности и противоречия, которые мы отнюдь не скрываем. Когда мы, с одной стороны, говорим, что без помощи международной революции российская экономика могла стремиться только к капиталистическому развитию, а с другой – что этот капитализм – дело рук сталинизма, нас ожидает сложное возражение: чем экономическая политика Ленина отличалась от сталинской, и по какому праву мы можем говорить о контрреволюции, когда она продолжает дело свергнутых ею политических сил?

Собственно, мы уже отвечали на это возражение: российская экономика, освободившаяся от царизма, в силу неизбежной необходимости склонялась к капитализму. Большевики намеревались противостоять капиталу не на этой почве, а на международном уровне и в тех странах, где его производственные отношения могли быть немедленно свергнуты победоносной революцией. Однако ещё предстоит выяснить, что представляет собой сталинская контрреволюция как ориентация, наложившая отпечаток на всё историческое развитие современного российского общества: это не только отказ от всякой перспективы даже отдалённого социализма, но и путь капиталистической экспансии, далеко не самый радикальный и не самый энергичный.

Прежде всего, следует понимать, что любая контрреволюция является политической, что она приводит к смене правящего класса, а не к остановке развития производительных сил, что означало бы регресс цивилизации, примеров которого современная история не знает. Так, Реставрация 1815 года вернула аристократию к власти в странах Европы, из которых её вытеснила революция 1789 года, но не остановила развитие капитализма, последовавшее за этой революцией. Другими словами, она превратила дворян в банкиров и помещиков, но не вернула буржуазию к статусу крепостных!

Точно так же сталинизм, ликвидировав международную революцию, не вернулся к результату, полученному с падением царизма, то есть к обобществлению товарного производства, к развитию капиталистической экономики. Верно и то, что эта контрреволюция не вернула власть павшим классам – и это последнее, но не менее значимое возражение, на которое нам предстоит ответить. Пока же ограничимся следующим замечанием: кризис колониализма за последние двадцать лет подтвердил, что все революции, вспыхивавшие в отсталых и полуфеодальных странах, при отсутствии победы мирового пролетариата, порождали не что иное, как капитализм (даже при отсутствии физического класса буржуазии), когда государство как экономический агент устанавливает или поддерживает капиталистические отношения производства.

Представление о решающей роли, которую играет государство между двумя сменяющими друг друга способами производства, необходимо как для понимания той функции, которую Ленин отводил ему в Октябрьской революции, так и для того, чтобы пролить свет на ту, которую оно фактически выполняло при Сталине. Государство в марксистской концепции – это инструмент насилия на службе правящего класса, который гарантирует социальный порядок, соответствующий определённому способу производства. Это определение строго справедливо для пролетарского государства, за исключением, конечно, того факта, что оно выражает господство эксплуатируемых классов над эксплуататорами, а не наоборот, и что оно, кроме того, обречено на исчезновение с исчезновением тех производственных отношений, которые оно призвано упразднить. В этой последней области у пролетарского государства, как и у любого другого, есть только два способа вмешательства: разрешить или запретить.

Мы видели, что русская революция, в силу своего двойного антифеодального и антикапиталистического характера, могла, конечно, миновать политическую стадию, соответствующую её первому лицу, но не могла избежать реализации своего экономического содержания: она уничтожила и сделала невозможным всякое классовое господство, основанное на накоплении капитала, но она не могла выжить, не терпя и даже поощряя такое накопление. Поэтому её пролетарский характер зависел скорее от потенции, чем от реальности: её социализм находился скорее в состоянии намерений, чем материальной возможности.

В этих условиях, когда поражение коммунистической революции в Европе стало очевидным, на чём основывается установление предела, за которым государство перестаёт поддерживать какие-либо отношения с революционной функцией пролетариата? Этот предел на политическом уровне легко определить: он перейдён с тех пор, как сталинизм открыто отказался от международной революции – непременного условия будущего российского социализма. Но на экономическом и социальном уровне единственным надёжным критерием является критерий, вытекающий из функции государства, как она была определена выше: советское государство перестало быть пролетарским, поскольку оно лишило себя возможности запретить преходящие экономические и социальные формы, которые оно было вынуждено допускать.

Если на юридическом уровне это бессилие официально проявилось только в Конституции 1936 года, которая, установив демократическое равенство между рабочими и крестьянами, освятила подавление пролетариата огромным российским крестьянством, то на экономическом и социальном уровне это бессилие наиболее ярко проявилось именно в великом повороте, совершённом в области аграрных структур. Сталинская пропаганда, поддерживаемая всей международной интеллигенцией, утверждает, что “коллективизация” и “раскулачивание” 1930-х годов реализовали “вторую” из двух русских революций, “коммунистическую” революцию, завершившую Октябрь 1917 года. Этот балаган, устойчивый лишь при полном искажении всех марксистских критериев, рушится перед лицом следующего осознания: организация сельскохозяйственного производства, которую современная Россия тащит за собой как клубок, не только не достигла социалистического уровня, но и значительно отстаёт от сельского хозяйства развитых капиталистических стран. Свидетельством тому – повальная нехватка продуктов питания и необходимость импорта зерна в стране, занимавшей одно из первых мест в мире по его производству.

Против широко распространённого “левого” мнения о том, что поражение социализма в России было связано с насаждением чудовищного государственного капитализма, достаточно указать на то, перед какой формой производства в стране в конечном итоге капитулировала пролетарская власть. Достаточно обратиться к Ленину, чтобы увидеть, что в своих речах и трудах он постоянно называл “врагом № 1 социализма”, и как этот враг держался, несмотря на все реформы и преобразования, проводившиеся в СССР.

В упомянутом выше работе “О продовольственном налоге” Ленин перечисляет пять укладов российской экономики:

• 1) – Патриархальное хозяйство (т.е. семейное производство, почти полностью потребляемое его производителями);
• 2) – Мелкое товарное хозяйство («сюда относится большинство крестьян из тех, кто продаёт хлеб» [8];
• 3) – Частнохозяйственный капитализм (возрождение которого восходит к НЭПу);
• 4) – Государственный капитализм (т.е. монополия на зерно и инвентарь всех производителей, к которой пролетарская власть стремится среди тысячи трудностей);
• 5) – Социализм: по этому последнему пункту Ленин выражается очень твёрдо; это, говорит он, не что иное, как «юридическая возможность» [9] пролетарского государства. Возможность, которая могла бы стать непосредственной реальностью только в том случае, если бы русская революция, как Ленин резко указывал Бухарину, унаследовала исторические результаты “цельного империализма”, системы «когда всё подчинялось бы одному финансовому капиталу», и в которой «оставалось бы только снять верхушку и передать остальное в руки пролетариата» [10].

В России, очевидно, дело обстояло иначе, и поэтому в ленинской схеме борьба идёт не между государственным капитализмом – ещё в состоянии тенденции и учётных усилий – и социализмом – чистой “юридической возможностью”, основанной в политике на характере партии власти, но не в экономике, где преобладает мелкое производство – «мелкая буржуазия плюс частнохозяйственный капитализм – подчёркивает Ленин – борются вместе, заодно, и против государственного капитализма, и против социализма» [11].

О результатах этой борьбы можно судить по тому, как выглядит современное российское сельское хозяйство, которое не только не ликвидировало мелкое производство, но и увековечило его под фальшивой “коллективистской” личиной колхозов. В следующей главе мы рассмотрим экономическое содержание и социальное влияние кооперативов, которые мало чем отличаются от тех, что существуют в западных капиталистических странах.

Мы лишь хотим подчеркнуть, что партия российского пролетариата не пала перед лицом “новых форм”, которые марксизм “не мог предвидеть”, перед лицом колоссального термитника бюрократов, который рабочий класс выносил внутри себя, а была побеждена российскими историческими и социальными условиями, которые, как было известно с самого начала, можно было преодолеть только с помощью европейской коммунистической революции.

Худшая из сталинистских фальсификаций – это заявление о том, что в таких условиях был “построен социализм”. Ленин заранее, ещё во время НЭПа, разоблачил эту мерзость: «Построить коммунистическое общество руками коммунистов – говорит он – это – ребячья, совершенно ребячья идея. Коммунисты – это капля в море, капля в народном море». Речь идёт о том, чтобы сделать это, добавляет он, «чужими руками» [12], то есть позволить непролетарским классам модернизировать технику производства, научиться пользоваться современными машинами, короче говоря, реализовать условия социализма, а не сам социализм; и эти условия не имеют другого названия, кроме как капитализм!

Развитие капитализма – это ликвидация мелкого производства. Российские коммунисты пытались сделать это не буржуазным, а коммунистическим способом, то есть сохранив существование и трудовые возможности парцеллярного производителя, вырвав его из унизительной “собственности”, которая является ещё большим рабством, чем крепостное право. Именно в “аграрных коммунах” большевики пытались объединить крестьянство на основе коллективного управления и распределения, без индивидуальной собственности, без наёмного труда и т. д. Это им не удалось, так же как впоследствии не удался другой путь, бухаринский, основанный на надежде на увеличение оборотного капитала среднего крестьянина.

“Решение”, которое удалось, было сталинистским – принудительная коллективизация, самая страшная, варварская и реакционная из всех возможных. Страшная, потому что она была порождена почти апокалиптическим насилием. Варварская, потому что сопровождалась неисчислимым уничтожением богатств, особенно истреблением скота, от которого, спустя 40 лет, до сих пор страдает современная Россия. Реакционная, потому что стабилизировала мелкого производителя – в отличие от западного капитализма, который его уничтожает – в системе, неадекватной по производительности и ретроградной по идеологии. Колхозник, сочетающий в себе эгоизм и жадность сельского труженика-собственника, как раз и является символом победы крестьянства над пролетариатом, победы, которая и есть истинная суть “социализма в отдельно взятой стране”.