The 17th Congress of the Chinese Communist Party took place in Beijing with 2,200 delegates in attendance, 100 more than the one before. The new slogan, ‘Development in Social Harmony’, has been imparted, setting aside, therefore, all reference to the Maoist ‘class struggle’ of that great country’s period of national-bourgeois revolution. From the ideological and the external apparatus of Chinese society, the very last trappings of the ‘communism’ that it never hosted in the first place are being removed.
The Congress intends, ‘to scientifically integrate market economy with state control’, which is actually the function of every bourgeois State once the image in the mirror is readjusted: capital controls; the State carries obeys.
According to the model of the mass party invented by Stalinism, fascism and nazism, the party-State apparatus is limitless, as opposed to the communist party of Marx, Lenin and the Left which it never remotely resembled. The party has 73 million members, with more joining all the time, and they are drawn mostly from the universities and the governing class. Pierre Haski writes: the party is ‘the point of departure for every young careerist (…) for everyone from the company managing director to the secretary of the local party section’.
‘The party is the custodian of stability for all those with something to lose in a changeover of power, of which there are quite a few’. Clear admission of the class matrix of the CCP, which, as well as being the party of Chinese national capital, although originally a peasant party, is now the party of the bourgeoisie; who fear ‘a change of power’, that is, communism, real communism.
The condition of the working class, at the other social extreme, is amongst the worst in the World: only the privileged few have access to pensions and healthcare and the entire peasantry is entirely excluded. Only 12% of GNP goes on education, health and pensions as opposed to 50% in the West: the majority of workers have to pay for healthcare and education.
The trade unions are State controlled, and yet the number of public protests, according to the Minister of Security, has gone up from 10,000 in 1994 to 87,000 in 2005, and in 2006, although the number of protests diminished, they were more violent.
In the countryside, as happened centuries ago in the old world, violent and pitiless capitalist expropriation, of the common land and the land attached to the villages, is gathering apace.
Banks, the insurance and energy sectors, transport and telecommunications all remain State property but are managed, it goes without saying, in an entirely capitalist way.
Thus we have the highly absurd situation where a country that is clearly one of the biggest of the industrial nations founded on capitalist economic relations, in fact a ‘turbo-capitalism’ as they like to call it, a country ruled by a party-State which not only doesn’t set itself the future objective of attaining communism but totally excludes it, and therefore doesn’t recognize the existence of the elementary class struggle, is universally and indisputably categorized as communist.
The magic of words. The counter-revolutionary pressure which has born down on the international workers’ movement unopposed for 80 years, and so completely distorted its indispensable references and keys to reading history and the world, has, de facto, erased from the vocabulary, and from people’s thoughts, the very notion of communism as the negation of capitalism. In exact proportion to the historical maturation of genuine communism, which corresponds to the crises and extreme fragility of every aspect of the capitalist mode of production; the more that genuine communism objectively imposes itself as an absolute and inevitable necessity, the less it becomes possible to even mention it.
Just as Christianity at a certain point started to hide anxiety about death behind the illusion of eternal life, so the general need of the bourgeoisie, with counter-revolutionary intent obviously, was to portray as imperishable and unchanging, as laws of nature, the prevailing economic relations based on accumulation of profit and the sale of labour power, and to reduce communism to being simply a variant of the unavoidable and eternal capitalism.
Ever since Marxism suddenly appeared in the middle of the 19th century, it has always predicted that the economic sub-structure of capitalism would be channeled, always and everywhere, within the bounds of univocal and necessary economic laws. History has provided the fullest confirmation of this dialectical determinism of ours which transcends race and language, and even millenary histories and cultures. Within the skyscrapers which now surround the Forbidden City the same lifeblood now courses through them, and the same words are spoken – those of capital and finance – as in London’s ‘City’. On the workers’ estates, meanwhile, there is the same subjugation of the working class, and the conditions under which capitalist surplus value is extracted also become ever more identical.
If the Capital that today vertiginously eddies and swirls above the continents retains an essential underlying unity, the ways that the various bourgeois classes have attained power in their respective nations has nevertheless proved to be many and various. This has meant that the relationships, and the clashes, between the dominant classes, and their succession to, and division of, State power have followed different evolutionary paths, which explains the various different forms of government obtained when the bourgeoisie and big landowners have shared power. The western bourgeoisies boast about their long tradition of multi-party parliamentary democracy and, in an arrogantly euro-centric spirit and with a view to sowing confusion in the workers’ ranks, they trumpet it as the perfect ideal; as the one which most responds to the requirements of modern society, in other words of capitalism, based on individualism and the market.
However, while the economic sub-structure continues to evolve, although remaining entirely capitalist, in the sense of ever increasing concentration of production, capital and banking and loss of social power on the part of the petty bourgeoisie, at the same time the government centered on parliament becomes redundant and emptied of any real power. Its continued survival in a few Western countries today is merely for decorative purposes. It is kept alive within a kind of ‘virtual’ reality, in a self-referential media orientated world, its sole aim being to get the proletariat to vote, to spread the illusion that through elections the latter can obtain their quota of power when in fact, whoever gets in, it is the big bourgeoisie which continues to exert control.
The ‘communist’ variant of capitalism, which may be characterized by the presence of a state apparatus openly governed by a one party State, and by a tighter regulation of the rights of oppositional elements than in the West, meets the requirements of modern capitalism just as well, if not better, that the liberal regimes. What is more, just because a single party heads the State doesn’t mean it will also necessarily be monolithic, or that, especially in Russia and China, there won’t be continual violence and bloody in-fighting between the party factions. The story of Maoism and its inglorious end demonstrate this well enough.
In Moscow and Beijing, over a modern capitalist economy and its corresponding class structure, and dominating over older class relationships in the countryside as well, we therefore find bourgeois regimes and forms of government which are adapted to their class function, and which are less hypocritical and insincere that those in Washington, in Europe and in New Delhi. If the ‘harmonious society’ of the national communists in Beijing is perceived by western ideologists of the Haski stamp as a “hybrid model”, that is, as an incomplete or failed liberal democracy, a type of enlightened despotism, as a celestial mandate derived from Confucianism, we Marxists consider that it should be numbered instead amongst the forms of fascist organicism, indeed as its most classic, modern, and… western, exponent.
In conclusion, we will say that all of this clearly has nothing to do with Communism; the communism that will eventually, in both East and West, rout both liberals and ‘illiberals’.
The following two Reports on Fascism were presented by the Italian Communist Left’s representative, in Moscow on 16 November 1922 and 2 July 1924, to the 4th and 5th Congresses of the Communist International.
Today, eighty years later, the formidable dialectic is still as valid now as it was then, if not more so.
The international bourgeoisie had managed to isolate the Russian Revolution within the narrow confines of ex-tsarist and semi-feudal Russia; it had also recovered from a period of initial disorientation, in which it had almost become resigned to the fact that the proletariat would overthrow it and take power by force of arms; in those years it had moved on to the counter-attack, and on an international scale. In Italy, casting aside its uncomfortable democratic mask, it had installed a regime which was plainly a class dictatorship. Despite all this the proletariat hadn’t accepted defeat, but had soldiered on, in preparation for the counter-attack.
Within the communist parties and the International, however, the first signs of weakness, and first signs of opportunist penetration within the revolutionary body, were starting to appear. But even if the framework of the global revolutionary organ was being put seriously at risk, it was not yet inevitable that all was lost: a flaring up of the class struggle might still have carried the parties and the International back onto the right, and necessary, road to revolution.
But unfortunately it didn’t happen, and today communism, revolution and dictatorship of the proletariat appear to brainwashed public opinion as utopias of a past world, proved by history to be the unrealisable and foolish dreams of those incapable of facing up to the overwhelming power of the bourgeoisie,
We, on the other hand, assert that the main defeat suffered by the proletariat, then as well, wasn’t so much in the armed conflict with the bourgeoisie, with one class openly struggling to maintain power and the other determined to take it away: rather it was due to a betrayal of its general staff; because of the counter-revolutionary degeneration which had corrupted the parties and the International, first of all distorting its theoretical and programmatic foundations and then turning it on its head.
And still today, a return to the original doctrine and the uncorrupted communist program of Marx, Lenin and the Left is the indispensable basis for tomorrow’s reorganisation of the revolutionary proletariat on an international scale; a reorganisation which is the necessary condition for the next bold attack on the strongholds of capitalism in order to achieve the revolutionary conquest of power.
This necessary affirmation of the need for the party is what prompts us to republish these reports on fascism. Although written a long time ago, just after the First World War, they are nevertheless still imbued with the ardour of revolutionary class struggle: not just historical research but critical arm indispensable to our movement, to our comrades and to proletarians in search of their authentic party.
* * *
Since these initial two reports, our party, continuing on the left Marxist road, has dedicated numerous studies to the theme of fascism. When asked, what is Fascism, we do not answer with the platitude that describes it as “a dictatorship which denies liberty” and the antithesis of democracy, with the latter supposedly representing the safeguard of all liberties. Although useful insofar as it disguises the character of class power, Fascism is nevertheless just one of the many aspects that bourgeois domination has historically assumed. But it is the most modern, the most effective, the most perfected, the most responsive to the necessities of capitalism in its final phase: imperialism.
Our investigation into fascism, and in fact into all of the super-structural and political forms that society assumes, is based essentially on an analysis of the economic and productive forces and class relationships over successive historical periods.
About the bourgeoisie we can say, schematising to the maximum, that after its revolutionary conquest of power, it installs a liberalistic phase of capitalism, marked by an economy in which free competition between producers and traders predominates. Corresponding to the free trade which exists in the realm of economy, freedom in politics is preached: every citizen, they tell us, stands in the same relation to the State as everyone else; Parliament holds sway over the Executive and every law and decision derives from its preliminary approval.
Of course, if during this phase democracy represents a form of government that suits the bourgeoisie, insofar as it helps to achieve a compromise between all its components, it is still a permanent swindle and a mystification as far as the proletariat is concerned; if we evaluate social relations in real economic terms, all that being free under the law really means for the proletariat is being free to sell your own labour power, or else starve.
The best demonstration that the State, even in this liberal period, was nothing more than the guarantor of the interests of the bourgeois class is given by the extension and sharpening of the class struggle, which unmasked the real dictatorial nature of the State even when in a democratic and parliamentary guise.
With the extension of commodity production and the consequent concentration of capital into a few hands, capitalism moved, bit by bit, into its final phase: imperialism. Lenin would define the characteristics of imperialism as follows:
Concentration of production and capital has reached a sufficiently high level of development to enable the creation of monopolies, which become the key players in economic life;
Fusion of financial and industrial capital and the formation of a financial oligarchy on the basis of this capital;
Greater importance attributed to the export of capital as against the export of commodities;
The rise of international monopolistic associations of capitalists who divide up the world amongst themselves;
The completion of the dividing up of the Earth amongst the great imperialist powers.
In the modern imperialist phase, the capitalist system subjects all the canons that inspired it in its liberal phase to a radical revision. In this new epoch the bourgeoisie plays down its original myths of unlimited freedom for the citizen and free economic competition between businesses: it resorts to structures that aim to curb political opposition, and turns to state intervention in the markets and in finance.
This different economic situation is necessarily also reflected in governmental forms; State policy evolves towards ever stricter forms of control and unitary direction within a highly centralised hierarchical framework. Big capital, the financial capital that dominates the economic scene, assumes direct control of the levers of State and proves to be intolerant of any indiscipline. In this phase, even the dominant class has to do without democracy, which is substituted by forms of government that are openly despotic not only towards the proletariat but also towards the petty-bourgeoisie, peasantry and small shop-keepers, etc. Still schematising, we can say that fascism is simply one – or if you prefer, the most – characteristic expression of the modern stage of development of bourgeois society, constrained as it is to adopt forms of political totalitarianism capable of tackling, in a united and disciplined way, the revolutionary pressure of a proletariat which acts out of urgent historical necessity.
Such a concept has always been a distinguishing feature of our revolutionary left current’s historical and political evaluations. Even on the occasion of the coming to power of Hitler in Germany, our fraction expressed the view (whilst engaged in polemics with Trotski) that the new political/social form of organisation, Nazism, had been imposed on capitalism by economic conditions, and, above all, by the class struggle.
In the age of imperialism, starting at the beginning of the 20th century and then irreversibly so, all capitalist States, even when they haven’t adopted the structure of an openly fascist regime, have assumed its characteristic features as a matter of necessity, even if still maintaining a formal democracy with a simulacrum of a parliament and an apparent multiplicity of parties. The transformation of State institutions and of civil life within every country throughout the world has clearly proved this: the multi-party system is now reduced to a trivial soap opera, with State maintained psychophants as the main actors, and State financial support given to the parties, newspapers and even the workers’ trade unions.
* * *
From the strictly historical point of view, analysis of the fascist phenomenon must necessarily start from that extraordinary historical event, the First World War.
Fascism’s first historical theorisation, and apparition, was in Italy. When the war first broke out in Europe, in Italy people of every social stratum, with the exception of nationalists, were virtually united in their neutrality. But the interests of big capital were not neutral, and therefore Italian diplomacy was quick to engage in talks with the governments of the opposing sides, with the aim of drawing the major possible advantage from the war. Unhappy with the offers made by the Austro-Hungarian government, it would end up agreeing to enter the war on the side of the opposing coalition, and sign the famous Treaty of London.
These events were preceded by a major interventionist campaign in which the role assumed by Benito Mussolini was of no small importance. Whilst the Socialist party maintained the same oppositional stance to the war it had taken up during the military campaign in Libya, Mussolini, who for two years had been the editor of Avanti!, the party newspaper, started making tentative moves in favour of participation against Austro-Hungary. But the socialists didn’t retreat from their theses of neutrality, and any concealed interventionism within the party was denounced by its left wing. Mussolini would then openly line up in favour of the war and establish formal links with an interventionist movement within whose ranks men of the most diverse tendencies had come together; a movement which would be utilised by the centres of national capital in order to make entering the war appear to Italy as the logical and natural solution.
The First World War – condemned as imperialist by Lenin, by the Left of the Italian Socialist Party and by a few others, and seen as something which must be sabotaged by the proletariat of every county – was presented by Mussolini as a revolutionary event which would open the way to the emancipation of the proletarian masses. Even after the armistice had been signed, Mussolini would exploit the suffering and disappointment of the combatants. He would write: “The war has brought the proletarian masses to the fore. It has broken their chains. It has considerably enhanced their value. A war of the masses concludes with the triumph of the masses (…) If the revolution of 1789, which was both a revolution and a war, opened the gateways and the roads of the world to the bourgeoisie which had completed its century long apprenticeship, the present revolution, which is also a war, must open the doors of the future to the masses who have completed their hard apprenticeship of blood and death in the trenches (…) The revolution has continued under the name of war for 40 months. It isn’t finished (…) As to the means, we aren’t prejudiced, we accept what will be necessary: legal means and so-called illegal means”.
Faced with the powerful class movements of the proletarian masses, Mussolini would soon show what the ‘legal’ and ‘illegal’ means he intended to put at the service of the ‘revolution’ actually were.
From 1919 onwards, with his organisation at the disposal – and on the payroll – of capitalist interests, there would be a daily almost pedestrian increase in the levels of violence and brutality deployed against workers and proletarian organisations. These criminal undertakings, blessed by the church, tolerated by the State, supported by the police and the army, and unpunished by the legal system, were carried out on a territory by territory basis, leading to the gradual strategic conquest of the entire Italian peninsular. With its highly militarised organisation, fascism moved to assume control of essential services in Italy’s economic centres. From Bologna, the fascist advance advanced in two directions, on the one hand towards the industrial triangle of Turin, Milan and Genoa, and on the other towards Tuscany and central Italy in order to encircle Rome.
The revolutionary attack by the Italian proletariat in 1922 had already been defeated by the underhand dealings of social democracy, so it wasn’t in fact fascism which saved the bourgeoisie from communism. The exponents of Italian big capital were nevertheless now convinced that the one remedy which would both prevent a return of the revolutionary peril, and discipline the middle classes, was the coming to power of Mussolini and fascism: all the elderly statesmen and the political parties on the democratic side were ready to accept him into the government. The only thing that needed to be settled, through gritted teeth, was how many portfolios the fascists would be awarded; once that had been agreed, Mussolini’s triumphal entrance to Rome, who would arrive there from Milan in a sleeping-car, was just the logical conclusion.
Neither the State not the democratic parties would intervene to stop the so-called fascist ‘revolution’. At the time of the ‘March on Rome’, the king would refuse to sign the declaration of martial law, thus allowing the fascists to converge on the capital undisturbed.
The only resistance the fascists encountered was in Rome itself where the workers, led by communists, fought hard against Mussolini’s squads. On that occasion too, as was by now the custom, the Police occupied the workers’ quarter, and by depriving them of any means of defence allowed the incoming hordes of fascists to shoot the workers in cold blood. When the party now called for a general strike as a class response to the fascist takeover, the socialist leaders of the General Confederation of Labour kept their members in check and instructed them not to obey the ‘dangerous’ exhortations of revolutionary groups, whereas the leaders of the other unions didn’t respond at all.
At the end of October 1922, Mussolini submitted his first government for parliamentary approval. The Mussolini government was given a vote of confidence of 306 votes to 116. The fascists had a mere 35 parliamentary deputies, that is, less than ten per cent.
Speaking for the Communist Party of Italy, Rabezzana read a party declaration that stated: “The consolidation of all the bourgeois parties around fascism confirms the exactness of our critique. More than any number of conferences, fascism in government shows that a revolutionary period has begun. The death of democracy coincides with the death throes of the dominant class (…) You fascists are the continuers and legitimate inheritors of the entire tradition of the Italian bourgeoisie”.
The Italian communist left has always rejected the idea of fascism as a ‘historical digression’, abruptly begun and abruptly finished. It has always maintained, on the contrary, that there is a continuous historical, social, political and economic thread uniting pre-fascist democracy, fascism and post-fascist democracy. In 1945, in our review Prometeo, we wrote: “The current war has been lost by the fascists, but won by fascism (…) The capitalist world, having preserved the integrity and historical continuity of its powerful State units, will continue to try to dominate the forces which menace it, to implement a system of ever tighter control over economic processes, and to undermine the autonomy of any social or political movement which threatens the established order (…) This fundamental truth becomes every day more evident in its organisational workings, which tend towards economic, social and political control of the world”.
Consistent with our unequivocal evaluation of fascism is derived our evaluation of what would later be called ‘anti-fascist resistance’: a movement which is so entirely lacking in class connotations that it even expects the proletariat to subject itself to a section of the bourgeois parties, in order to pursue the anti-historical and reactionary aim of ‘restoring democracy’. And that is why we have always considered anti-fascism as the most pernicious of all the products of fascism. The guerrilla warfare conducted by the armed partisan bands – and this is the case in Italy as much as in Spain – even when it was composed of confused proletarian groups, couldn’t free itself of its patriotic and democratic premises; which were, and are, completely antithetical, both historically and politically, to the class movement for socialism, in spite of the thousand and one lies of democrats and Stalinists alike.
Дорогие товарищи, я сожалею, что вследствие особых условий, в которые недавно были поставлены сношения между нашей делегацией и партией, я лишен всех необходимых документов по этому вопросу.
Существует письменный доклад, составленный тов. Тольятти. Однако, этого доклада не только нет со мной, но я даже не имел возможности ознакомиться с ним.
Что касается точных статистических данных, то я должен отослать товарищей, ближе интересующихся вопросом, к этому докладу, который все-таки будет доставлен сюда, переведен и роздан.
Впрочем, вчера я имел возможность несколько пополнить свои сведения со слов специального делегата, посланного в Москву Центральным Комитетом нашей партии, который смог нам дать сведения об отношении итальянских товарищей к последним событиям фашистского движения, которыми я займусь в последней части своего доклада.
Мне придется также остановиться и на другой стороне вопроса, после того, что сказал тов. Радек в своей вчерашней речи о позиции коммунистической партии по отношению к Фашизму.
Наш товарищ критиковал позицию партии в фашистском вопросе, являющемся господствующим вопросом итальянской политической жизни. Он критиковал наше мнимое стремление к сужению партийных рамок и к ограничению себя организационными и текущими вопросами, при неумении учитывать политическую ситуацию в целом.
Я постараюсь быть сейчас кратким, но при обсуждении итальянского вопроса и взаимоотношений с социалистической партией я снова коснусь вопроса о тактике, диктуемой нам новым положением, создавшимся благодаря фашизму.
История возникновения фашистского движения.
После этого вступления я непосредственно приступаю к теме своего доклада. Рассмотрим историю возникновения фашистского движения.
С точки зрения, так сказать, более непосредственной и внешней, возникновение фашистского движения можно отнести еще к 1914—1915 гг., периоду, предшествовавшему вступлению Италии во всемирную войну. Первоисточником фашистского движения были те группировки, которые стояли за такое вмешательство в войну. С политической точки зрения эти группировки представляли различные направления. Здесь была, во- первых, правая группировка во главе с Саландрой, состоявшая из крупных промышленников, заинтересованных в войне и поддерживавших даже войну против Антанты, прежде чем стать на сторону войны совместно с Антантой.
С другой стороны, сюда входили также лево-буржуазные течения: итальянские радикалы, т.-е. левые демократы, республиканцы, по традиции стоявшие за освобождение Триеста и Триента. Кроме того, это движение охватывало также некоторые элементы пролетарского движения: революционных синдикалистов, анархистов; был здесь—теперь это особенно интересно отметить-и вождь левого фланга социалистической партии Муссолини, редактор „Аванти“.
Можно сказать, что центр почти не принимал участия в создании фашизма, став на путь традиционной буржуазной политики.
Группировки, вошедшие в фашизм, принадлежали к крайнему правому и крайнему левому флангу: бывшие анархистские, синдикалистские и революционно-синдикалистские элементы. Эти политические группировки, одержавшие в мае 1915 года большую победу, втянув страну в войну, против воли большинства народа и даже против воли парламента, не сумевшего противостоять натиску, —эти группировки по окончании войны начали терять свое влияние, что, впрочем, заметно было еще во время войны.
Они изображали войну, как пустячное предприятие; когда же война затянулась, эти группировки потеряли свою популярность, поскольку о такой вообще могла быть речь.
Непосредственно после войны влияние этих группировок упало до минимума.
В период демобилизации и после него, начиная с конца 1918 и вплоть до половины 1920 г., это политическое направление было совершенно разбито, благодаря недовольству, вызванному последствиями войны.
Так или иначе, с политической и организационной точки зрения мы можем поставить это казавшееся окончательно приостановленным движение в непосредственную связь с тем движением, которое мы наблюдаем сейчас.
„Fasci di cmbattimentо“ (союзы борьбы) никогда не прекращали своего существования, а главой фашистского движения всегда был Муссолини, его органом является4 „ll popola p’Italia”
На политических выборах в Милане в октябре 1919 г., когда у французов была своя ежедневная газета и свой политический вождь, они были разбиты на голову. Им удалось собрать лишь весьма незначительное число голосов, но, не взирая на это, они продолжали свою деятельность.
Революционно-социалистические течения, усилившиеся после войны, благодаря охватившему итальянские массы революционному энтузиазму, на причинах которого мне здесь нет надобности подробно останавливаться не сумели использовать благоприятную ситуацию.
Это направление в конце концов совершенно сошло на нет по той причине, что при всех этих объективных, а также психологических условиях, благоприятствовавших созданию сильной революционной организации, не нашлось партии, которая взяла бы на себя инициативу в этом отношении. Я не хочу этим сказать, —по примеру тов. Зиновьева, —что социалистическая партия сумела бы произвести революцию в Италии, но, во всяком случае, она была в состоянии создать солидную организацию революционных рабочих масс. Эта задача оказалась ей не по силам.
Итак, нам пришлось быть свидетелями падения той популярности, которой пользовалось в Италии социалистическое движение, выступавшее против войны.
Ошибки социалистического движения во время социального кризиса в, Италии сильно содействовали росту враждебного направления фашизма.
Фашизм извлек особенные выгоды из экономического кризиса, который стал уже сказываться на профессиональных организациях пролетариата.
Фашистское движение нашло таким образом в самый трудный момент поддержку в предпринятой д'Аннунцио фиумской экспедиции. Эта экспедиция явилась для фашизма не только моральной, но также и организационной и вооруженной поддержкой, хотя движение д'Аннунцио не может быть отожествлено с фашизмом.
Вернемся к пролетарскому социалистическому движению. Интернационал неоднократно критиковал его ошибки. Последствием этих ошибок явилась полная перемена в настроении буржуазии и других классов. Пролетариат был распылен, деморализован. По мере того, как рабочий класс убеждался, что победа ускользает от него, настроение его значительно менялось. Можно сказать, что в 1919 и в первой половине 1920 г. итальянская буржуазия была в значительной степени вынуждена покорно присутствовать при триумфе революции. Мелко-и средне-буржуазные слои были склонны играть свою пассивную роль не на стороне крупной буржуазии, а на стороне пролетариата, постепенно приближавшегося к победе. Но затем настроение глубоко изменилось. Вместо того, что оставаться зрителем победы пролетариата, буржуазия начала организоваться в целях самозащиты.
Средний класс начал обнаруживать недовольство социалистической партией, оказавшейся неспособной создать достаточно сильную, победоносную организацию: он начал терять доверие к делу пролетариата и переходить на сторону его противника.
В этот момент началось объединенное наступление капитала и мещанства, для проведения какового трудна было найти более подходящую организацию, нежели фашизм с его крайне разнородным составом.
В Италии мы видим классический пример наступления капитала. Это последнее является, как указал с этой трибуны тов. Радек, сложным феноменом, который следует рассматривать не только с точки зрения понижения заработной платы или увеличения числа рабочих часов, но также и с более широкой точки зрения политических и военных выступлений буржуазии против рабочего класса. В период развития фашизма, мы явились в Италии свидетелями всех проявлений капиталистического наступления.
С самого момента своего основания наша Коммунистическая партия составила себе критический взгляд на положение и указала итальянскому пролетариату на необходимость единым фронтом обороняться от наступающей буржуазии; партия настаивала на выработке единого плана подготовки пролетариата к такой обороне.
Чтобы понять в целом наступление капитала, нам необходимо в общих чертах рассмотреть положение, с одной стороны, в области промышленности, с другой—в аграрной.
В промышленности наступающий капитал в первую очередь использует экономическую ситуацию. Начинается кризис, а вместе с ним застой. Необходимо уволить часть рабочих, и предпринимателям представляется удобный случай изгнать из фабрик рабочих-экстремистов, являющихся руководителями профессионального движения. Промышленный кризис является для предпринимателей исходной точкой к тому, чтобы потребовать понижения заработной платы и пересмотра материальных и моральных уступок, которые они были вынуждены сделать своим рабочим.
В начале этого кризиса в Италии сорганизовалась Генеральная Конфедерация Промышленности, —союз предпринимателей, руководящий их совместной борьбой против рабочих и контролирующий действия каждого промышленника в отдельности.
В больших городах борьбу против рабочего класса нельзя начать прямо с насилия. Городские рабочие обычно организованы; они могут сплотиться и оказать серьезное сопротивление. Поэтому начали с навязывания пролетариату профессиональной борьбы, которая кончалась неудачами, в виду полного экономического кризиса. Безработица росла с каждым днем. Единственный способ победить в экономической борьбе, разгоревшейся в промышленности, состоял в том, чтобы толкнуть профессиональное движение на путь революционной борьбы под руководством истинно-коммунистической политической партии, каковой отнюдь не являлась Итальянская Социалистическая партия.
Последняя не сумела в решительный момент перенести на революционную почву деятельность итальянского пролетариата. Период крупных успехов итальянских профессиональных организаций в борьбе за улучшение условий жизни трудящихся уступил место новому периоду, во время которого забастовки приобрели оборонительный характер и профессиональное движение стало терпеть одно поражение за другим.
В то же время, зная, что в Италии громадное значение для революционного движения имеют земледельческие слои населения, в особенности сельские рабочие и полупролетаризированные крестьяне, господствующие классы признали необходимым создать в деревне противовес влиянию красных организаций. В значительной части Италии, наиболее важной е аграрной точки зрения, —долине По, —положение напоминает в местном масштабе диктатуру пролетариата или земледельческих слоев его. В конце 1920 г. некоторые коммуны были завоеваны социалистической партией и проводили политику местных налогов на земельную и среднюю буржуазию. У нас были тогда сильные профсоюзы, внушительные кооперативы, многочисленные секции социалистической партии. Даже там, где движение оставалось в руках реформистов, сельский пролетариат инстинктивно прибегал к революционным методам. Хозяев облагали сбором в пользу организаций в качестве гарантии того, что они будут подчиняться договору, навязанному им профсоюзами.
Дело дошло до того, что земельная буржуазия не могла больше оставаться в своих поместьях и была вынуждена перебраться в города.
Итальянскими социалистами были допущены ошибки, особенно в вопросе о захвате земель и стремлении мелких фермеров к закупке после войны земельных участков, которые дали бы им возможность стать мелкими собственниками.
Реформистские организации ставили этих мелких фермеров в несколько рабское подчинение движению сельского пролетариата, что создало благоприятную почву для фашистского движения.
В сельском хозяйстве не было безработицы, которая позволяла бы собственникам повести победоносное контрнаступление на почве повседневной экономической борьбы.
Здесь-то и стал развиваться фашизм с его методами физического насилия; он повел вооруженную борьбу, опираясь на класс сельских собственников и используя недовольство среднего земледельческого населения, вызванное ошибками социалистических организаций и реформистских вождей. Фашизм нашел себе опору также в усиливавшемся изо дня в день недовольстве всех мелкобуржуазных слоев—мелких лавочников, мелких собственников, бывших участников войны, бывших офицеров и унтер-офицеров, разочаровавшихся и попавших в худшее положение, чем во время войны.
Все эти элементы были использованы; сорганизовав их, фашизм повел опустошительное наступление на красные организации в итальянской деревне.
Характерны методы, которыми оперировал фашизм. Сгруппировав вокруг себя демобилизованные элементы, не находившие себе после войны определенного места в обществе, он сумел использовать их военный опыт.
Он начинает создавать военные организации не только в крупных промышленных центрах, но и в таких земледельческих центрах Италии, как Болонья и Флоренция; государственные власти оказывают ему полную поддержку, к чему мы еще вернемся. В руках фашистов оказывается оружие, транспорт, гарантированная безнаказанность со стороны закона. Эти благоприятные условия он использовывает еще в ту пору, когда его количественный вес ниже веса революционного противника. Организуются первые карательные экспедиции: „Спедициони пунитиве". Происходит это так: Фашисты производят нашествие на небольшой район, уничтожают оплоты пролетарских организаций, путем насилий вынуждают к отставке муниципальные советы, ранят или убивают неприятельских вождей или, в лучшем случае, заставляют их покинуть страну. Местные рабочие не могут противостоять стянутым с целой зоны силам, пользующимся оружием и поддержкой со стороны полиции. Местные фашистские группы, вначале бессильные перед лицом пролетариата, стали брать верх, терроризуя крестьян и рабочих, не решавшихся на враждебные этой группе действия из страха перед повторной еще более крупной фашистской экспедицией, отразить которую будет невозможно.
Таким образом, фашизм мало-помалу завоевывал в Италии господствующее политическое положение, можно сказать, территориальным путем, который прекрасно можно проследить на географической карте.
Его исходным пунктом была Болонья, где в сентябре—октябре 1920 года обосновалась социалистическая администрация, произведшая по этому поводу крупную демобилизацию красных сил. Начались инциденты; путем внешней провокации вносили смятение в заседания, стреляли в скамьи буржуазного меньшинства.
Это послужило сигналом к первому крупному наступлению фашистов.
Реакция срывается с узды, начинает бить, поджигать, нападать на пролетарских вождей. При помощи государственной силы фашисты овладевают городом. Начало террора относится к исторической дате 21 ноября 1920 года; после имевших тогда место событий муниципальный совет Болоньи не смог уже вступить в исполнение своих обязанностей.
Начиная с Болоньи, фашизм идет путем, который мы не можем обрисовать во всех его подробностях; можно, однако, наметить два основных географических направления, с одной стороны к северо-восточному индустриальному треугольнику: Милан-Турин-Генуя, с другой стороны к Тоскане и центру Италии, дабы окружить и поставить под угрозу столицу. Заранее уже было ясно, что юг Италии не мог стать колыбелью фашистского движения по тем же основаниям, по которым он не был колыбелью социалистического движения.
Фашизм не является движением отсталой части буржуазии: его появление на свет произошло не на юге Италии, но как раз там, где было наиболее развито пролетарское движение и наиболее выкристаллизована борьба классов.
Что же представляло собой это фашистское движение? Было ли это движение чисто аграрного характера? Мы вовсе не хотели этого сказать, утверждая, что движение зародилось преимущественно в деревне; нельзя определять фашизм, как независимое движение одной части буржуазии, как организацию, преследующую интересы аграриев в противоположность интересам промышленной буржуазии. Фашизм обладает политическими и в то же время военными организациями в крупных городах, даже в тех районах, где активное выступление его ограничивается деревней.
Мы видели, как в палате депутатов в 1921 году, в эпоху, когда фашизм принимал участие в выборах и имел свою парламентскую фракцию, наряду с последней, независимо от фашизма, возникла партия аграриев.
В последующих событиях мы были свидетелями того, как промышленная буржуазия оказывала поддержку фашизму. Решающую роль при определении нового положения недавно сыграла декларация Всеобщей Конфедерации Промышленности, высказавшейся за то, чтобы Муссолини было поручено сформировать новый кабинет. Еще более любопытное с этой точки зрения явление—фашистский синдикализм.
Фашисты сумели воспользоваться, как мы это уже сказали раньше, тем обстоятельством, что социалисты никогда не имели своей аграрной политики и что некоторые не чисто пролетарские элементы деревни имели интересы, противоположные социализму.
Фашизм был движением, которое при помощи оружия прибегало к средствам самого яростного и свирепого насилия. К этому присоединялась циническая демагогия. Фашизм пытался создавать классовые организации крестьянства и даже сельского пролетариата. В ряде случаев он занимал позицию, противоположную позиции крупных земельных собственников. У нас имеются примеры руководимой фашистами профсоюзной борьбы, во многом напоминавшей старые методы красной организации.
Мы не можем рассматривать это, как выкристаллизованную борьбу с предпринимателями, преследующую насилием и террором определенно не профессиональные цели, но, с другой стороны, нет оснований и считать в данный момент фашизм движением аграриев. Одно несомненно—фашизм — это крупное единое движение господствующего класса, умеющее подчинить общей, не брезгающей средствами, цели частные, местные, групповые интересы тех или иных слоев земельной или промышленной буржуазии.
Пролетариат не сумел сплотиться в единую организацию для общей борьбы в целях завоевания власти с принесением в жертву ближайших интересов мелких интересов мелких групп. Он упустил благоприятный момент для решения этой проблемы. Этим воспользовалась итальянская буржуазия, решившая эту важную для себя задачу. Господствующий класс создал организацию для обороны находившейся в его руках власти и стал проводить в жизнь единый план наступления на пролетариат.
Фашизм надел личину синдикализма. Значит ли это, что он стал на точку зрения классовой борьбы? — Отнюдь нет. В основе фашистского синдикализма лежит следующий тезис: всякая общность экономических интересов дает право на образование профсоюзов; могут учреждаться корпорации рабочих, крестьян, коммерсантов, капиталистов, земельных собственников и т. д. Все они могут организовываться на основе одного и того же принципа. Деятельность всех профессиональных организаций должна подчиняться интересам нации ее промышленности. ее репутации и т. д.
Это классовое сотрудничество, а не классовая борьба.
Во главе всех интересов ставится мнимое национальное единство. Мы знаем, что такое это национальное единство: это охрана буржуазного государства и его учреждений от революционных потрясений. Среди факторов, способствовавших возникновению фашизма, следует, на наш взгляд, выдвинуть на первый план следующие три фактора: государство, крупная буржуазия, средние классы. Первым из них является государство. Государственный аппарат сыграл в Италии важную роль в развитии фашизма.
Ряд недавних правительственных кризисов в Италии способствовал распространению мнения, будто государственный аппарат итальянской буржуазии так неустойчив, что может быть опрокинут одним ударом.
Такой взгляд совершенно неправилен. Именно укрепление государственного аппарата буржуазии дало ей возможность породить фашистскую организацию.
В период, непосредственно следовавший за войной, государственный аппарат испытывает кризис. Явной причиной этого кризиса послужила демобилизация; на рынок труда выбрасываются все элементы, участвовавшие в войне, и в этот критический момент государственная машина, вся работа которой была направлена против внешнего врага, должна преобразоваться в аппарат защиты власти против натиска враждебных ей внутренних сил. Эта задача представляла для буржуазии колоссальные трудности. Ни технические, ни военные ресурсы буржуазии не позволяли ей разрешить эту задачу путем открытой войны против пролетариата: приходилось решать ее средствами политического порядка.
В этот период мы видим образование первых послевоенных левых кабинетов, проводящих политику Нитти л Джиолитти.
Именно эта политика обеспечила в дальнейшем победу фашизма. Пришлось начать с уступок пролетариату: в этот момент главной задачей было укрепление государственного аппарата. Фашизм явился позднее. Обвиняя названные министерства в том, что они трусят перед революционерами, фашизм преследовал чисто демагоческие цели. В действительности, своей теперешней победой он обязан именно этой уступчивой демократической политике первых послевоеннных министерств.
Нитти и Джиолити делали уступки рабочему классу. Они удовлетворяли некоторые требования социалистической партии. Сюда относятся демобилизация, либерализм во внутренней политике, амнистия дезертирам. Все уступки делались в расчете выиграть время для упрочения государственного аппарата. Нитти учредил „Гуардиа Реджа"„Королевскую гвардию, организацию чисто по¬ литического характера, но нового типа, —типа военных организаций.
Одной из величайших ошибок социалистов и реформистов было то, что они не разглядели кардинального значения, которое имел бы их протест против образования в государстве второй армии, что они могли сделать, даже оставаясь на почве конституции. Социалисты не поняли этого и считали возможным сотрудничать в левом правительстве с таким человеком, как Нитти—лишнее доказательство полной неспособности этой партии понять ход развития итальянской политики.
Джиолитти довершил дело, начатое Нитти. Фашизм при своем возникновении был поддержан Бономи, военным министром в кабинете Джиолитти, который предоставил в распоряжение зарождающейся организации демобилизованных офицеров, продолжавших и после выхода в отставку получать почти полностью свое содержание.
Он предоставил в распоряжение фашизма весь государственный аппарат, поскольку это только было возможно; фашистам были даны все необходимые средства для создания армии.
Во время захвата фабрик правительство отлично поняло, что в тот момент, когда вооруженный пролетариат занимает фабрики, а сельский пролетариат, воодушевленный революционным порывом, стремится к овладению землей, было бы колоссальной ошибкой принять сражение, не дав завершиться контрреволюционной организации.
Правительство, подготовившее реакцию, призванную погубить впоследствии пролетарское движение, нашло поддержку в проделках предательских вождей Генеральной Конфедерации Труда, входивших тогда в социалистическую партию. Посредством закона о рабочем контроле, который никогда не был проведен в жизнь и даже не был подвергнут голосованию, буржуазное правительство оказалось в состоянии выйти из своего критического положения.
Пролетариат захватывал фабрики и земли, а Социалистическая Партия еще раз проявила неспособность разрешить проблему объединения борьбы промышленного и сельского пролетариата. Вот где ошибка, которая вскоре позволила буржуазии добиться объединения контрреволюционных сил победить как индустриальных рабочих, так и сельскохозяйственных рабочих.
Как видно из сказанного, государство сыграло решающую роль в развитии фашистского движения.
На смену правительствам Нитти, Джиолити и Бономи приходит правительство Факта. Это—показное правительство, роль которого сводится к обеспечению полной свободы действия для победоносно шествующего по стране фашизма. Во время забастовки в августе 1922 года возникли острые столкновения между рабочими и фашистами, при чем правительство оказывало последним открытую поддержку. В качестве примера достаточно привести события в Бари. В течение целой недели борьбы фашисты несмотря на то, что обладали значительными силами, не смогли достигнуть перевеса над рабочими Бари, которые, укрепившись в кварталах старого города, защищались с оружием в руках. Фашисты должны были отступить, оставив значительную часть своих сил на поле сражения. Что же сделало правительство Факта? Ночью старый город окружают тысячные отряды солдат, сотни карабинеров и королевской гвардии. Ведутся приготовления к атаке; стоящий в порту миноносец наводит свои орудия на город. Пускаются в ход пулеметы, блиндированные автомобили, пушки. Рабочие захвачены врасплох ночью, их вожди перебиты; войска занимают Палату Труда. То же самое происходило и по всей стране. Повсюду, где фашисты отступали перед рабочими, вмешивалась государственная власть. Рабочих, которые оказывали сопротивление, расстреливали; рабочих, единственным преступлением которых была по¬ пытка к самозащите, арестовывали и судили, между тем, как фашистов, совершавших уголовные преступления, судебные власти систематически оставляли безнаказанными,
Итак, первый фактор—это государство.
Второй фактор, породивший фашизм, —это, как я уже сказал, крупная буржуазия. Представители крупного промышленного, банкового и торгового капитала, как и крупные землевладельцы, явным образом заинтересованы в создании боевой организации, которая поддерживала бы их наступление против рабочих.
Но и третий фактор сыграл чрезвычайно важную роль в организации фашистских сил.
Чтобы создать рядом с государством нелегальную реакционную организацию, надо пополнить ее и другими социальными элементами помимо тех, какие поставляются верхушками рабочего класса. Для этого надо было обратиться к тем слоям средних классов, о которых мы говорили выше, с своей стороны приноровившись к их интересам.
Фашизм попытался это сделать и, надо признать, удачно. Он черпал подкрепления в слоях, стоящих в непосредственной близости к пролетариату, среди всех элементов, испытывавших тягостные последствия войны. К нему примкнула вся мелкая буржуазия, полубуржуазия, торговцы и, в первую очередь, прежде всего интеллигентная буржуазная молодежь, которая поддерживала фашизм, подняв знамя борьбы против пролетарского движения во имя патриотизма и итальянского империализма. Эти элементу внесли значительную долю в организацию фашизма и поставили ему человеческий материал для создания военной силы. Вот три фактора, позволившие нашим противникам организовать то движение, против которого мы боремся, которое мы можем обвинять в жестокости и кровожадности, но за которым мы должны тем не менее признать крепкую организованность, а за его вождями—политическую ловкость. Социалистическая партия никогда не понимала значения враждебного ей движения, возникшего в лице фашизма. „Аванти" не поняла того, что готовила буржуазия, пользуясь преступными ошибками рабочих вождей. Газета не хотела писать о Муссолини, опасаясь создать ему рекламу, в виду своего большего тиража.
Итак, мы находим, что фашизм не представляет собой нового политического учения. Фашизм обладает сильной политической и военной организацией, большой прессой, обнаруживающей много газетной ловкости и эклектизма. Но у него нет идейного содержания, нет программы; между тем теперь, когда он стал во главе государства, перед ним возникла конкретная проблема организации итальянской социальной экономии. Когда он перейдет от разрушительной деятельности к деятельности созидательной, должны будут обнаружиться его слабости, несмотря на силу его организации.
Фашистская Программа
Мы исследовали реальные исторические и социальные факторы, породившие фашистское движение. Теперь надо ознакомиться с усвоенной фашизмом идеологией и с программой, посредством которой он привлек к себе идущие за ним элементы.
Критическое рассмотрение приводит нас к выводу, что фашизм, в сущности, не внес ничего нового в традиционную идеологию и программу буржуазной политики. Его превосходство и оригинальность заключаются всецело в его организованности, дисциплинированности и централизованности. Этот грозный политический и военный аппарат находится в обстановке, с трудностями которой он неспособен справиться: экономический кризис будет давать постоянную пищу революционному движению, так как фашизм не сумеет найти средств перестроить механизм буржуазного общества. Фашизм, не будучи в состоянии справиться с экономической анархией капиталистического строя, стоит и перед другой исторической задачей, которую мы можем определить, как борьбу с политической анархией, с хаосом буржуазных политических группировок. Политические и парламентские группы выдвигались в Италии обыкновенно лишь тонкими прослойками господствующего класса; они отнюдь не опирались на настоящие политические партии и вели между собой борьбу, в основе которой лежало преимущественно соперничество частных и местных интересов, соперничество профессиональных политиканов в парламентских кулуарах. Предпринятое буржуазией контрреволюционное наступления делает необходимым объединение сил господствующего класса во внутренней социальной борьбе и во внешней политике. Средством для этого является фашизм. Становясь над всеми существующими буржуазными партиями, он постепенно лишает их содержания, захватывает их функции и, пользуясь ошибками пролетариата, увлекает за собой политические элементы средних классов. Но ему не удается создать цельную идеологию и конкретную программу социальных и административных реформ, которая вышла бы за пределы традиционной буржуазной политики, тысячу раз терпевшей банкротство.
Критическая часть так называемой фашистской программы не имеет большой пены. По своему характеру она представляется антисоциалистической и антидемокраческой. Что касается ее антисоциализма, то ясно, что фашизм, представляя собой движение антипролетарских сил, должен высказаться против всех социалистических с полусоциалпстических хозяйственных форм, не будучи, однако, в состоянии дать ничего нового в защиту системы капиталистического хозяйства, помимо общего места о крахе коммунизма в России. Попытка отрицания демократии, на место которой должен стать фашистский государственный аппарат, ибо демократия не сумела бороться с революционными и „антинациональными" тенденциями, представляет собой фразу, лишенную смысла.
Не следует думать, что фашизм выражает стремления правой части буржуазии, которая хочет, опираясь на аристократию, на духовенство и на высшее чиновничество: заменить демократический режим конституционной монархии деспотической монархией. Фашизм ведет контрреволюционную борьбу в союзе со всеми буржуазными элементами, и поэтому для него нет необходимости уничтожать демократические учреждения. С нашей марксистской точки зрения в этом нельзя видеть ничего парадоксального, так как мы знаем, что демократическая система представляет собой всего-на всего набор фальшивых и бессодержательных законодательных норм, цель которых замаскировать борьбу господствующего класса против пролетариата.
Фашизм одновременно применяет, как реакционное насилие, так и демагогические приемы, с помощью которых буржуазная левая обманывала пролетариат и обеспечивала влияние крупного капитала на политическую и социальную позицию средних классов. Когда хе фашисты пытаются от критики либеральной демократии перейти в положительным идеологическим построениям, превозносящим патриотизм и историческую миссию нации, то они создают лишь исторический миф, лишенный всякой почвы, если принять во внимание тяжелый социальный кризис, переживаемый этой мнимой страной-победительницей. Методы воздействия фашизма на толпу представляют собой точную копию с классических приемов буржуазной демократии, ибо заявлять, что интересы всех должны быть подчинены высшему национальному интересу—это то же самое, что отстаивать в принципе классовое сотрудничество, а на практике охранять буржуазный строй от освободительных попыток революционного пролетариата; это-то всегда делала либеральная буржуазия.
Действительно новым в фашизме является, таким образом, лишь создание буржуазной правительственной партии. Разыгравшиеся в итальянском парламенте события создали впечатление, что кризис буржуазной государственной машины достиг наивысшего напряжения и что всякое дальнейшее потрясение окончательно ее сокрушит. Действительно, мы имели дело с кризисом буржуазных правительственных методов, вызванным бессилием традиционных итальянских политических групп и деятелей вести контрреволюционную борьбу при столь серьезной ситуации.
Фашизм создал орган, способный выполнять эту роль как внутри страны, так и во главе государственной машины.
Но потуги фашистов создать наряду со своей борьбой против пролетариата положительную конкретную программу социальных и административных реформ приводят их лишь к повторению банальных демократических и социал-демократических формул. Им решительно не удалось создать в этой области самобытную и гармоническую систему предложений и проектов.
Например, они всегда утверждали, что в фашистскую программу входит сокращение государственного бюрократического аппарата, начиная сверху—с министерств—и продолжая всеми отраслями администрации. И что же? Муссолини, в качестве председателя Совета министров, согласился, правда, сократить свой личный штат, но, с другой стороны, он увеличил число министров и государственных подсекретарей, желая устроить своих преторианцев. Подобно тому, как фашизм, после некоторых республиканских или безразличных жестов в вопросе—монархия или республика—перешел на окончательную почву чистейшей монархической лояльности, точно так же, он, в свое время столько кричавший о парламентском разврате, ныне полностью усвоил парламентские приемы.
Фашизм отнюдь не был склонен придерживаться чисто реакционной ориентации и в широкой мере пытался играть в синдикализм. На Римском конгрессе 1921 года, в числе прочих смехотворных попыток зафиксировать фашистскую доктрину, было предложено определить фашистский синдикализм, как приоритет более интеллигентных отраслей труда в профессиональном движении. Но эта теория потерпела полное фиаско при столкновении с жизнью. Фашизм, создавший свои профессиональные организации с помощью грубого насилия монополии на труд, признанной за ним предпринимателями с целью сокрушить красные организации, —фашизм не сумел утвердиться в тех отраслях труда, в которых, в виду более слабой технической специализации, применение монополии связано с затруднениями. Фашизм имел известные успехи среди сельского и менее квалифицированного городского пролетариата, как, например, портовых рабочих, но ему не удалось овладеть более передовой и сознательной частью рабочего класса. Он даже не сумел дать нового толчка профессиональному движению служащих. Фашистский синдикализм лишен всякой серьезной основы; фашистская идеология, фашистская программа представляют собою сумбурную смесь буржуазных и мелко-буржуазных идей и требований, а тактика его по отношению к пролетариату есть комбинация систематического насилия с социал-демократическим оппортунизмом.
Это явствует из позиции итальянских реформистов, одно время придерживавшихся антифашисткой политики в обманчивой надежде образовать правительство буржуазно-пролетарской коалиции против фашистов, и в настоящий момент примкнувших к торжествующему фашизму. В этом сближении нет ничего парадоксального; оно было подготовлено целым рядом событий, давно уже позволявших предвидеть такой исход. Сошлемся на течение, возглавляемое Д‘Аннуяцио, которое, с одной стороны, было с фашизмом, а с другой—пыталось установить контакт с пролетарскими организипиями на основе пресловутой фиумской конституции, якобы проникнутой рабочими и даже коллективистскими тенденциями.
Недавние События
Можно было бы привести еще целый ряд весьма существенных соображений о фашизме; у меня на это нет времени, но другие итальянские товарищи смогут дополнить мой доклад во время прений. Я умышленно оставил в стороне сантиментальную сторону пережитых итальянскими рабочими и итальянскими коммунистами страданий, так как считаю, что не в этом заключается суть вопроса.
Теперь мне остается изложить ход последних разыгравшихся в Италии событий, о которых Конгресс желает получить достоверные сведения.
Наша делегация выехала из Италии еще до наступления этих событий и до сих пор была довольно слабо осведомлена о них.
Но вчера приехал один товарищ, делегированный нашим ЦК и давший нам обстоятельные сведения. Я отвечаю за достоверность этих сведений о последних итальянских событиях и приступаю к их обзору.
Как я вам уже сообщал, правительство Факта предоставляло фашистам полную свободу действий. Приведу лишь один пример: несмотря на то, что в бесчисленных, сменявших друг друга, кабинетах имелось сильное представительство Итальянской Народной партии (крестьянско-католической), фашисты все же продолжали вести борьбу против организаций и деятелей этой партии. Существовавшее правительство носило чисто-бутафорский характер, и вся его роль сводилась лишь к прикрытию фашистского продвижения к власти, продвижения, которое, как мы уже указывали, носило чисто территориальный и географической характер.
Действительно, правительство только подготовляло почву. Но события пошли ускоренным темпом. Возник новый министерский кризис. Было выставлено требование об отставке правительства Факта.
В результате последних выборов состав парламента изменился и при новом соотношении сил между отдельными партиями уже невозможно было обеспечить устойчивое большинство посредством старых методов традиционных буржуазных партий. Обычно говорили, что в Италии у власти стоит „гигантская либеральная партия". В сущности, это даже не была партия, ибо, как таковая, она никогда не существовала, она никогда не имела своей организации, она представляла собой лишь личную клику того или иного политического деятеля, с с юга или с севера, клику пособников промышленной или сельской буржуазии, руководимую профессиональными политиканами. Совокупность всех этих парламентариев и стояла фактически в центре всех парламентских комбинаций.
Но наступил момент, когда фашизму под угрозой серьезного внутреннего кризиса пришлось положить конец такому положению. На очереди стоял также и организационный вопрос. Необходимо было найти финансовые средства для покрытия расходов фашистской организации. Правда, материальные средства в значительном количестве поставлялись буржуазией и, по-видимому, также иностранными правительствами: Франция отпустила организации Муссолини большие суммы. На тайном заседании французского парламента обсуждался бюджет, предусматривавший выдачу значительных сумм Муссолини в 1915 г. В руки социалистической партии попали разоблачающие документы, но она в то время не обратила на них внимания, считая, что Муссолини— погибший человек.
С другой стороны, итальянское правительство всегда облегчало задачу фашистов, предоставляя им, например, право бесплатного проезда по железным дорогам. Но при всем том огромные расходы поставили фашистскую организацию в затруднительное положение, из которого она могла выйти только путем прямого захвата власти. Дожидаться новых выборов было невозможно, хотя успех фашистов был обеспечен.
Фашисты располагают сильной политической организацией, насчитывающей уже 300.000 членов. Сами они называют еще более высокие цифры. Они могли бы победить даже „демократическим” путем, но им необходимо было ускорить развязку.
24 го октября в Неаполе состоялся общеитальянский съезд фашистов. Теперь уже известно, что этот съезд, о котором столько трубила буржуазная печать, представлял собою лишь маневр для отвлечения общественного внимания от подготовлявшегося государственного переворота. Наступил момент, когда участникам съезда было заявлено: „прекратите прения, ибо предстоит более важная задача—пусть каждый займет свой пост“. Это было началом фашистской мобилизации. Это было 26-го октября. В столице царило еще полное спокойствие.
Факт заявил, что он не подаст в отставку, пока не соберется парламент, хотя бы лишь один раз, ибо он считал необходимым соблюсти традиционную процедуру. Но, несмотря на это заявление, он все же подал королю прошение об отставке.
Были начаты переговоры относительно образования нового министерства. Фашисты двигались к Риму, центру своей деятельности. Активность их наибольшая в центре, в Тоскане, —им предоставлена полная свобода действий.
Чтобы составить новое министерство, призывают Саландру, который, однако, ввиду настроения фашистов, вынужден отказаться от правительственной власти. В этот момент имеется вероятность, что, если бы фашисты не были ублажены путем призыва к власти Муссолини, они стали бы, даже против воли своих вождей вести себя на подобие разбойников, предаваясь грабежу в городах и селах.
В это время всюду господствовало приподнятое настроение. Еще правительство Факта обещалось об‘я- вить осадное положение. Осадное положение объявлено. Ожидается столкновение государственных сил с силами фашистов. Общественное мнение ждало этого столкновения в продолжение целого дня: наши товарищи относились к этой возможности весьма скептически.
Нигде на своем пути фашисты не встречали серьезного сопротивления. Между тем в армии было течение, настроенное против фашистов; солдаты были готовы стрелять в фашистов, тогда как большая часть офицеров была на стороне фашистов.
Король отказывается подписать указ, объявляющий осадное положение. Это значило подписаться иод условиями фашистов, которые писали в „Пополо д‘Италиа“; достаточно предложить Муссолини сформировать новое министерство, и легальный выход опять будет на-лицо; если это не будет сделано, то фашисты пойдут на Рим и овладеют им.
Несколько часов спустя, после отмены осадного положения стало известно, что Муссолини направился в Рим. Заранее были приняты меры для военной обороны, был сосредоточен довольно большой отряд, и весь город был окружен конницей. Но было, однако, заключено соглашение, и 31 октября фашисты вступили в Рим с триумфом, но мирно.
Муссолини образовал новое министерство, состав которого известен.
Партия фашистов, имевшая всего 35 мест в парламенте, в правительстве получила абсолютное большинство.
Муссолини оставляет за собой пост председателя Совета и портфели министров внутренних и иностранных дел. Остальные важные портфели были распределены между членами фашистской партии. Между тем, в виду того, что не было окончательно порвано с традиционными партиями, в правительстве оказались также два представителя демократии, т.-е. левых буржуазных элементов, правых либералов, а также один сторонник Джиолити.
В военном министерстве мы имеем генерала Диаза, в морском—адмирала Таон-де-Ревель—оба представители роялизма.
Народная партия, играющая весьма важную роль в палате, оказалась очень предусмотрительной в переговорах с Муссолини. Под предлогом, что официальные органы партии не могут собраться в Риме, ответственность за принятие требований Муссолини была возложена на официозное собрание нескольких парламентариев. Тем не менее от Муссолини были выговорены некоторые уступки, и пресса Народной партии смогла заявить, что новое правительство не внесло больших изменений в систему парламентских выборов.
Компромисс распространялся вплоть до социал-демократов. В известный момент все были уверены в том, что социал-реформист Бальдези войдет в правительство.
Муссолини был настолько хитер, что запросил Бальдези через посредство одного из своих лейтенантов, и после того, как Бальдези ответил, что он будет счастлив занять это место, Муссолини заявил, что это был личный шаг одного из его друзей и что он не берет на себя ответственности за него. Вот что помешало Бальдези принять участие в министерской комбинации. Если Муссолини не ввел в министерство представителя Генеральной Конфедерации Труда, то главным образом потому, что против этого были правые элементы кабинета. Сам же Муссолини полагает, что необходимо иметь представителя этой организации в его „великой национальной коалиции”, так как в настоящее время организация эта стала независимой от какой-либо революционной политической партии.
В этих событиях мы видим компромисс между старыми политическими кликами и различными группами господствующего класса: —земельными собственниками, банкирами и промышленниками; все они стремятся к новому государственному строю, осуществляемому движением, которое, подобно фашизму, обеспечило себе поддержку со стороны мелкой буржуазии.
На наш взгляд фашизм является средством удержать власть всеми имеющимися в распоряжении господствующего класса силами, используя даже уроки первой пролетарской революции, уроки русской революции. Когда налицо имеется кризис экономической структуры, то для удержания власти одного только государства уже недостаточно. Необходима объединенная партия, организационное единство контрреволюции. Партия фашистов является по отношению к буржуазии в целом приблизительно тем же, чем является в России коммунистическая партия по отношению к пролетариату, а именно, крепко организованным и дисциплинированным органом, направляющим и контролирующим всю государственную машину. Фашисты поставили почти на всех важных пунктах государственного аппарата своих политических комиссаров. Фашистская партия является буржуазным органом управления государством в период упадка капитализма. Вот достаточное на мой взгляд историческое объяснение фашизма и последних событий в Италии.
Первые шаги нового правительства доказывают, что оно не намерено изменять основы традиционных итальянских учреждений.
Конечно, я не хочу этим сказать, что создается положение, благоприятное для пролетарского и социалистического движения, когда я предвижу, что фашизм будет либерален и демократичен. Демократические правительства никогда не давали пролетариату ничего, кроме деклараций и обещаний. Например, правительство Муссолини обещалось уважать свободу печати. Однако, оно не забыло прибавить, что печать должна быть достойна свободы. Это значит, что, несмотря на обещанное уважение к свободе печати, правительство предоставит своим фашистским военным организациям полную свободу действия против коммунистических газет, лишь только ему понадобится уничтожить их, как это уже и случилось. Впрочем, следует отметить, что фашистское правительство делает известные уступки буржуазным либералам, и что если и нельзя особенно доверять обещанию правительства Муссолини преобразовать свою военную организацию в спортивное общество или нечто в этом роде, то мы все же знаем, что десятки фашистов были арестованы полицией за отказ подчиниться изданному Муссолини приказу о демобилизации.
Как отразились эти события на пролетариате? Пролетариат оказался не в состоянии, играть какую бы то ни было видную роль в борьбе и вынужден был оставаться почти пассивным.
Что касается Коммунистической партии, то она всегда хорошо понимала, что победа фашизма будет поражением революционного движения. Вопрос заключался в том, чтобы добиться мирным путем максимальных результатов в деле защиты пролетариата, поставленного в необходимость обороняться. Ибо мы ни на минуту не скрывали от себя бессилие партии предпринять в настоящее время наступление против фашистской реакции. Возможно, что если бы вместо компромисса между буржуазией и фашизмом возникло военное столкновение— гражданская война, то пролетариат смог бы сыграть известную роль; восстановить единый фронт для всеобщей забастовки и добиться, таким образом, успеха. Но при фактически создавшемся положении пролетариат не принят никакого участия в действиях. При всей важности происшедших событий следует все же иметь в виду, что перемена политической обстановки была менее резкой, чем ее представляют себе, так как условия переворота накоплялись постепенно изо дня в день еще до окончательного удара со стороны фашистов.
Единственным случаем борьбы против государственных сил и фашистов является стычка в Кремоне с 6-ю убитыми. Пролетариат боролся только в Риме. Произошло столкновение революционных рабочих с фашистами. Оказались раненые. На следующий день королевская гвардия совершила набег на рабочие кварталы, лишила их все средств защиты, и прибывшие фашисты хладнокровно расстреливали рабочих. Это наиболее выдающийся эпизод происходившей в Италии борьбы.
Генеральная Конфедерация Труда обезоружила Коммунистическую партию, предлагавшую всеобщую забастовку, и советовала пролетариату не следовать опасным советам революционных групп. Было даже пущено сообщение, что Коммунистическая партия распалась, и сделано это было в тот момент, когда наша пресса не могла выходить.
В Риме наиболее заметным инцидентом для нашей партии явился захват фашистами редакции „Коммуниста". 31 октября, когда 100.000 фашистов занимали город, помещение типографии было захвачено отрядом в самый момент выхода газеты. Все редактора успели скрыться от фашистов через боковые выходы, за исключением тов. Тольятти, нашего главного редактора. Он сидел в своем кабинете, фашисты вошли и схватили его. Наш товарищ держался поистине геройски. Он смело заявил, что он главный редактор „Коммуниста”. Его поставили к стенке и хотели расстрелять. Фашисты уже распорядились, чтобы удалить толпу, которая мешала расстрелу. Нашему товарищу удалось спастись благодаря тому, что фашисты, узнав о том, что другие редактора убежали по крыше, погнались за ними. Эта история не помешала нашему товарищу через несколько дней выступить на митинге в Турине в день годовщины русской революции.
Но этот факт, о котором я счел необходимым упомянуть, остается единичным. Наша партийная организация находится в довольно хорошем состоянии. Прекращение выхода „Коммуниста" обгоняется не правительственным запретом, а отказом типографии печатать его. Мы выпустили его нелегально в другой типографии. Главные препятствия к выходу его были не технического, а экономического характера.
Было также занято здание „Ордине Нуово" в Турине, при чем захвачено оружие, приготовленное для его защиты. Но мы продолжаем печатать газету в другом месте.
В Триесте полиция также захватила типографию нашей газеты, но мы выпускаем ее нелегально. Для нашей партии еще существует возможность легальной работы, и наше положение не слишком трагично. Но нельзя знать, как разовьются события в дальнейшем, и поэтому я буду осторожен относительно прогноза будущего положения нашей партии и нашей работы.
Товарищ, который только что приехал, —рабочий, руководящий видной местной организацией нашей партии. Он высказывает интересное мнение, которое разделяется многими активными работниками, что впредь условия для работы будут лучше прежних. Я не выдаю это го мнения за бесспорную истину, но товарищ, который высказывает его, активный работник, фактически работающий среди масс, и его заявление имеет большее значение.
Я уже говорил, что печать наших противников распространила ложный слух о роспуске нашей партии. Мы напечатали опровержение и восстановили истину. Наши политические центральные органы, наш военный нелегальный центр, наш профсоюзный центр работают полным ходом и связи с провинцией почти всюду восстановлены. Нам, может быть, предстоит организационный кризис. Но товарищи, оставшиеся в Италии, ли на минуту не растерялись и продолжают работать. Помещение „Аванти“ было раз¬ рушено фашистами, и газета сможет быть возобновлена не раньше, чем через несколько дней. Помещение Центрального Комитета Итальянской Социалистической партии в Риме было разрушено и все документы вплоть до последнего клочка бумаги из архива сожжены.
Мы не имеем ни одного манифеста, ни одной декларации о позиции максималистской партии ни по отношению к Коммунистической партии, ни по отношению к Всеобщей Конфедерации Труда. Что касается реформистов, то, судя по языку их газет, продолжающих выходить до сих пор, они, очевидно, примирятся с новым правительством.
Что касается профессионального движения, то тов. Репосси, член нашей профсоюзной Комиссии, думает, что работа сможет продолжаться.
Таковы полученные нами сведения, доходящие вплоть до 6-го ноября.
Речь моя затянулась, и я не буду касаться вопроса оппозиции нашей партии во время всего периода развития фашизма, оставляя за собой право сделать это во время всего обсуждения других вопросов порядка дня Конгресса. Спросим себя лишь, каковы перспективы на будущее. Мы говорили, что фашизму придется считаться с недовольством, вызванным его правительственной политикой, но тем не менее мы хорошо знаем, что когда на¬ ряду с государственной властью имеешь в своем распоряжении военную организацию, гораздо легче совладать с недовольством и с неблагоприятным экономическим положением.
Ведь то же самое мы видели и по отношению к диктатуре пролетариата. Фашисты очень хорошо организованы и могут довольно уверенно смотреть на будущее. При таких условиях мы можем предвидеть, что положение фашистского правительства окажется достаточно прочным.
Вы могли убедиться, что я не преувеличивал, говоря об условиях, в которых приходилось бороться нашей партии. Мы не желаем удариться в сентиментализм. Возможно, что Итальянская Коммунистическая партия совершала ошибки, которые можно критиковать, но я думаю, что позиция наших товарищей в настоящий момент доказывает, что проделали большую работу по созданию революционной пролетарской партии, которая явится ядром рабочей революции в Италии. Итальянские коммунисты в праве гордиться. Несмотря на то, что их позиция в некоторых вопросах считается не¬ вполне правильной, они чувствуют, что им не в чем упрекнуть себя перед делом революции и перед Коммунистическим Интернационалом.
Как вы знаете, доклад о фашизме IV Конгрессу я сделал в момент, ставший поворотным пунктом в его истории. Я уехал из Италии с нашей делегацией как раз на- Кануне захвата фашизмом власти.
Теперь мне снова предстоит говорить о фашизме — в момент нового поворота в его развитии, связанного, как вы знаете, с делом Маттеоти. По воле случая, это событие произошло как раз накануне отъезда Итальянской делегации на Ѵ Конгресс.
Итак, оба доклада связаны с значительными историческими моментами, бросающими яркий свет на это огромной важности социальное и политическое явление. Разумеется, я не буду здесь повторять — мне и так на многом нужно остановиться — сказанного мною об истории фашизма в первом докладе.
Но я хочу лишь напомнить основные выводы, извлеченные мною из анализа фашизма. Я сделаю это самым схематическим образом, находя, что изложенные мною на IV Конгрессе положения целиком сохранили свою силу.
Прежде всего, несколько слов о происхождении фашизма. Я напомнил в своем докладе, что историческое происхождение фашистского движения связано с некоторыми группировками, которые стояли за участие Италии в мировой войне. Этих группировок было несколько. Среди них была крайняя левая группа, в которую входили ренегаты синдикализма, анархизма, группа Муссолини, т. е. крайних левых социалистов, всецело перешедших на сторону национальной политики Антанты и интервенции против центральных держав.
Именно из этой группы, что чрезвычайно характерно, вышел генеральный штаб фашизма, выросший после войны. Можно проследить звено за звеном всю непрерывную цепь, которая связывает эту первую политическую формацию с тем сильным движением, которое мы наблюдаем в данный момент. Дата, открывающая эру классических фашистских выступлений 2 ноября 1920 года, связана с событиями в Болонье, B Palazzo d'Accursio. Но здесь начинается область чисто исторических фактов, и я перехожу к другим моментам моего обзора.
История смены режима в Италии обыкновенно изображается следующим образом. Фашизм изображается, как политическое отрицание того периода, который характеризуется либеральной и демократической политикой буржуазии. В нем принято видеть выражение чрезвычайно резкой реакции против послевоенной политики уступок, сторонниками которой являлись Джиолипти, Вирси и т. д.
Мы думаем, напротив, что оба эти периода связаны диалектически, что позиция итальянской буржуазии во время Кризиса, пережитого государством после войны, служила естественной подготовкой к фашизму. В этот период пролетариат грозил перейти в наступление. Буржуазия не чувствовала себя достаточно сильной, чтобы сопротивляться прямой атаке. Она должна была прибегнуть к искусной тактике маневров, которая дала ей возможность отклонить удар. Пока эти маневры выполнялись политическими деятелями левых, фашизм подготовлял переход ко второму периоду, периоду открытого наступления, во время которого революционные силы подверглись атаке и были разбиты. Я не буду повторять всех доводов в пользу этого истолкования, которое вполне остается в силе в том виде, как я изложил его на IV Конгрессе.
Еще одна сторона вопроса. Фашизм начинает развиваться в аграрных районах, -факт чрезвычайно характерный. Атака позиций красного пролетариата начинается в аграрных областях Италии. Болонья, столица аграрного района, столица аграрной сельской области в долине По, -отсюда фашизм начинает свое овладение страной. Он распространяется по нескольким направлениям. В первом докладе мы сделали обзор этого географического распространения по всей Италии, а здесь достаточно напомнить, что лишь во вторую очередь фашизм овладевает промышленными городами, большими индустриальными центрами.
Но если рост фашизма начинается в областях не промышленного характера, из этого не следует заключать, что фашизм просто на-просто является движением, порожденным интересами аграрной буржуазии, крупных земельных собственников. Напротив, это — движение, затрагивающее также интересы крупной промышленной, торговой и финансовой буржуазии. Это-попытка контрреволюционного объединения всех буржуазных сил. Я опять-таки напоминаю об этом пункте, к которому мне придется вернуться несколько раз.
Далее-факт мобилизации средних классов.
С первого взгляда, по внешней форме своей фашизм не производит впечатления организации высших социальных классов, на которые мы указывали выше — крупных земельных собственников и крупных капиталистов. Он скорее, кажется, движением средних классов, бывших участников войны, буржуазной интеллигенции и всех тех слоев, которыми пролетариату не удалось овладеть и увлечь перспективой революционной диктатуры.
Все эти слои мобилизуются в идеологическом, политическом, организационном отношении. Их недовольство выливается в организованную форму. Им говорят, что новый третий класс становится участником борьбы — новая сила, которая выступает против пролетариата, но также и против прежней буржуазии с ее политическими деятелями классического типа. Во время послевоенного кризиса пролетариату не удалось путем революционной политики овладеть властью, но и традиционный класс не умеет сохранить ее, и вот третий класс вмешивается в борьбу. Такова внешняя картина фашизма. На самом же деле речь идет о мобилизации средних классов, проводимой по инициативе и под руководством крупной буржуазии с ее мощными консервативными силами и при помощи государственной машины. Поэтому мы по-прежнему даем фашизму двойное определение. Раньше всего, это движение в защиту интересов буржуазии, в защиту высших классов, а затем уже — и в тех же целях — это мобилизация средних классов, большой социальной силы, ими олицетворяемой.
В первом докладе я подвергнул критике идеологию фашизма. Я задавался вопросом, какова теория этого движения. Ныне стало общим местом, что фашизм не имеет теории. Он не сумел приложить даже скромных усилий, чтобы наметить новую политическую теорию. Он уверяет, что произвел революцию, придал новый характер социальной и политической борьбе, внес в нее новую струю. Но на самом деле, с теоретической точки зрения, нет никакого фундамента, на котором могла бы базироваться эта революция, это обновление сверху до низу итальянского общества, а завтра, быть может, как говорит Муссолини, и общества других стран.
Мы констатировали, что вначале фашизм выдвигал программу, которая очень много заимствовала из самых смелых программ левых партий. Но эта программа была использована лишь в целях мобилизации, о которой мы говорили выше. А затем, по миновании надобности, она была выброшена за борт, а вместо нее были приняты совершенно противоположные лозунги, а к тому моменту, когда фашизм овладевает властью, от этой программы обновления общества не остается ровно ничего.
Это не революционное движение, это движение, направленное к сохранению существующего и просто на-просто к защите старого буржуазного строя — поэтому оно не может дать новой программы. Но если мы перейдем из идеологической области в организационную, — то увидим, что здесь фашизм сказал кое-что новое. Мы тотчас же увидим, что он внес нечто, чего никогда не сумела дать итальянская буржуазия и, быть может, также буржуазия других стран. Политика итальянской буржуазии отличалась тем, что если она выдвигала крупных политических вождей, профессиональных политиков, крупных парламентариев, имевших большой успех на выборах, если сильная либеральная партия заставляла о себе говорить, -то та же буржуазия была совершенно лишена сколько-нибудь сильной политической организации. Либеральная партия имела ясную, точную программу, совершенно определенные исторические традиции, она была снабжена теоретическим багажом, более чем достаточным с буржуазной точки зрения, — но организации она была лишена.
Фашизм совершенно перевернул это положение вещей. Он не внес ничего нового в идеологию (мы увидим, какое значение может иметь его критика идеологии старых буржуазных партий). Фашизм вносит новый фактор, совершенно незнакомый старым партиям, грозный аппарат борьбы, политическую и военную организацию.
Это доказывает, что в настоящий момент, в период великого кризиса капитализма, государственный механизм уже не удовлетворяет целям защиты буржуазии. Нужно, чтобы этот механизм дополнялся хорошо организованной партией, работающей по всей стране и стремящейся сблизиться со средними классами, а, быть может, и с некоторыми слоями пролетариата. Только путем такой мобилизации не буржуазных классов буржуазия может сопротивляться натиску революционных сил в этот период кризиса.
Каковы отношения между фашизмом и рабочим классом? Фашизм мы определили, как движение антисоциалистическое и, следовательно, антипролетарское. С первого момента своего существования и дальше он проявил себя, как сила, стремящаяся разрушить все завоевания рабочего класса, даже самые незначительные.
И тем не менее, фашизм не есть просто на-просто прежняя реакция крайней правой с ее осадным положением, террором, исключительными законами, запрещением красных и революционных организаций. Это — нечто большее, это движение более современное, более ловкое, изыскивающее способы воздействия на пролетарские массы. Потому-то оно усваивает, не колеблясь, принципы профсоюзной организации. Оно старается формировать экономические организации рабочих.
Совершенно ясно, что мы не можем сравнивать эти профсоюзные организации с красными профсоюзами, но, с моей точки зрения, следует отметить, тем не менее, что они представляют сильный теоретический аргумент против революционного синдикализма, утверждающего, что экономическая организация является наиболее действительным оружием пролетарской борьбы. Факты показывают нам, что это оружие может быть прекрасно использовано в контрреволюционных целях.
Разумеется, есть характерный признак, отличающий фашистские профсоюзы от настоящих, это-то, что они являются организациями разных классов, а не чисто рабочими. Фашистский синдикализм стремится к созданию корпоративных организаций, проповедует параллельные организации рабочих и хозяев, согласно лозунгу сотрудничества классов.
И здесь мы находим ключ к вопросу об отношениях между фашизмом и демократией. Фашизм, в сущности говоря, лишь повторяет старую игру левых буржуазных партий, социал- демократии, другими словами, он призывает пролетариат к сотрудничеству классов. Он старается осуществить его, формируя профсоюзы индустриальных и сельскохозяйственных рабочих и приводя их к сотрудничеству с союзами хозяев. Разумеется, все это делается со вполне определенной целью, разрушить крупные профсоюзы и предоставить рабочие массы в распоряжение капиталистической эксплуатации. Но, тем не менее, дело изображается, не как грубая система подавления рабочего класса, а как организация всех равноправных производителей страны, как сотрудничество различных экономических групп во имя «национальных интересов».
Основой всего движения служит, конечно, использование национальной и патриотической идеологии. Это не ново. Во время войны была широко использована эта формула сотрудничества классов во имя подчинения национальным интересам интересов отдельных групп, гармонически уравновешивающих друг друга внутри народного организма.
Итак, фашизм снова воскрешает старую буржуазную политику, но в новой форме, напоминающей до известной степени программу социал-демократии, и с новым фактором- грозной политической и военной организацией, предоставленной в распоряжение консервативных сил общества.
В заключение моей речи на IV Конгрессе я указал на основное историческое и социальное противоречие, лежащее в основе этой фашистской программы. Фашизм стремится заглушить все экономические и социальные конфликты внутри буржуазии. Он стремится осуществить единство буржуазии, гармоническую коалицию владеющих классов, заглушая противоречия между такой-то и такой-то группой буржуазии, между таким-то и таким-то капиталистическим предприятием.
Но фашизм в экономической области остается на буржуазно-либеральной почве, он является противником вмешательства государства в экономику, он проповедует абсолютную свободу и инициативу в экономической жизни — он, следовательно, предоставляет полную свободу развитию противоречивых сил, рождающихся из самой природы капитализма.
Трудно строить единую политику буржуазных классов, когда их экономические организации свободно развиваются на основе конкуренции между капиталистами, на основе борьбы между различными группами предприятий. Отсюда мы заключаем, что если фашизм крепко завладел властью, если в его руках находится грозный государственный аппарат, поддерживаемый организацией населения, если он стремится обеспечить единство сил буржуазии путем мобилизации средних классов и, отчасти, пролетариата, все же эта попытка заранее обречена на неудачу в силу экономической анархии капиталистического строя.
Этот грозный аппарат может внушить нам мысль, что власть фашистов утвердилась на долгие времена; но в основе фашизма лежит неразрешимое противоречие, так как фашизм не придумал ничего нового для преодоления кризиса капитализма.
Мы по-прежнему убеждены, что кризис капиталистического общества не может быть разрешен даже теми героическими средствами, которые принес с собой фашизм. Я повторил основные положения о фашизме, которые я высказал в первом докладе, и с которыми, может быть, не все товарищи согласны. Я старался проверить их на опыте, и надо сказать, что опыт почти двух лет существования фашистской власти вполне оправдал их.
Теперь вернемся к тому историческому моменту, который совпал с ІV Конгрессом: завоевание власти фашистами, генеральная атака против революционных сил и старых политических клик Италии, поход на Рим. Я не коснулся в своем докладе вопроса, который стал перед всеми нами на IV Конгрессе, его формулировал в своей речи тов. Зиновьев. Что произошло за время нашего отсутствия в Италии? Был ли это государственный переворот, или комедия? Я постараюсь ответить на этот вопрос. По-моему, надо поставить даже целых три вопроса: что это было-революция, государственный переворот или комедия?
Прежде всего, я напомню те факты, которыми сопровождалось завоевание власти. Не было вооруженной борьбы — была мобилизация фашизма, грозившего завладеть властью революционным путем, и было нечто вроде оборонительной мобилизации государства, которое в известный момент даже объявило осадное положение. Но это сопротивление осталось только на словах. Вооруженной борьбы не было. Вместо столкновения был принят компромисс, и в определенный момент не потому, что король отказался подписать декрет об осадном положении, а потому, очевидно, что компромисс подготовлялся уже давно, — вопрос о сопротивлении был, так сказать, отставлен, и фашистское правительство сформировалось обычным путем. Правительство Факта подало в отставку, и король обратился к Муссолини с предложением составить новое министерство. Глава этой революции проследовал в спальном вагоне из Милана в Рим, и на всех станциях, через которые ему пришлось проехать, его приветствовали все официальные власти. Тут и речи нет о революции — и не только потому, что не было восстания для завоевания власти, но также и по всем тем причинам, о которых мы говорили, характеризуя историческую роль фашизма. Фашизм не есть явление социального обновления, он не дает новой программы, он даже не является историческим отрицанием старой буржуазной правительственной системы, он есть лишь диалектическое и вполне логическое следствие первой послевоенной фазы, характеризуемой возникновением так называемых демократических и либеральных буржуазных правительств.
Вопреки заявлениям фашистов, мы отрицаем наличие какой бы то ни было революции.
В своих речах Муссолини говорит: мы сделали революцию, но, когда мы отвечаем ему-не было никакой революции, не было борьбы, революционного террора, потому что не было настоящего завоевания власти, настоящего уничтожения противников, Муссолини отвечает смешным с исторической точки зрения аргументом: мы всегда успеем сделать это, мы всегда успеем закончить революцию. Но революцию нельзя сохранять в кармане даже самого отважного и могущественного вождя. Нельзя ответить на наше указание, что революции не было: да, всех этих признаков революции не было налицо, но мы создадим их, когда захотим. Быть может, и возникнут новые конфликты, эта возможность не исключается. Но поход на Рим не был революцией. Говорят: однако произошла совершенно исключительная смена власти, настоящий государственный переворот. Я не хочу заниматься игрой слов. Но даже под государственным переворотом мы понимаем такую перемену правительственного строя, которая не сводится лишь к смене лиц, к смене генерального штаба, -а которая одним ударом разрушает прежние правительственные организации и учреждения. А между тем, нет и намека на то, чтобы это было осуществлено фашизмом. Он много говорит против парламентаризма. Его теория вначале была антидемократической и анти-парламентской. Но, по существу, его социальная программа была той же программой демократической лжи, которая является только идеологическим оружием сохранения буржуазии, и фашисты очень быстро, еще до завоевания власти, перешли на сторону парламентаризма. Они правили в течение полутора лет, не распустивши старой палаты депутатов, состоящей в огромном большинстве из не-фашистов и даже антифашистов. Эта палата с эластичностью, характерной для буржуазных политиков, поторопилась отдать себя в распоряжение Муссолини и вотировать ему доверие столько раз, сколько ему угодно было потребовать. И даже первый кабинет Муссолини, — он часто напоминает об этом в своих речах, — был сформирован не на исключительно фашистской базе, но включал в себя представителей наиболее важных буржуазных политических партий; в первый момент в этот кабинет вошли представители партии Джиолитти, пополяри, представители левой демократии — другими словами, это министерство было коалиционным. Вот к чему сводился насильственный переворот! Партия, насчитывающая 35 членов в палате депутатов, овладевает властью и огромным большинством портфелей министров и товарищей министров.
Чрезвычайно важным историческим фактом является не самый поход на Рим, а занятие Италии силами фашистов, подготовленное последовательным течением событий. Эту своеобразную оккупацию интересно проследить с чисто географической точки зрения. Когда Муссолини оказался в состоянии завладеть правительственным аппаратом, он это сделал, и обществу пришлось признать официально уже существовавшую фактически ситуацию. Какое бы правительство ни оказалось в этот момент у власти (а правительство Факта, в особенности), — оно должно было стушеваться перед фашистами; ведь, фашизм фактически правил Италией. Он был волен делать, что ему было угодно: государственный аппаpaт был к его услугам. Кабинет Факта оставался на своем месте в течение двух месяцев исключительно для того, чтобы дождаться момента, когда фашизм официально станет у власти.
Вот почему мы употребили это слово-комедия. Во вся- ком случае, мы решительно отстаиваем наше прежнее мнение, что это не была революция; была, разумеется, смена правящего состава буржуазии, но эта смена подготовлялась и произошла постепенно, и она не означала изменения программы итальянской буржуазии в экономическом и социальном отношении и даже в отношении внутренней политики, потому что главная сила так называемой фашистской революции до и после похода на Рим заключалась не в официальном овладении государственным аппаратом, а в нелегальной реакции, поддержанной сообщничеством полиции, магистратуры, бюрократии, армии, сообщничеством, которое в полной мере развилось, — это надо подчеркнуть, — до овладения властью фашизмом.
Фашисты продолжали действовать против пролетариата тем же своеобразным новейшим способом, которым они пользовались до захвата власти. Было объявлено, что фашистские боевые дружины, как вне государственные формирования, должны быть распущены одновременно с приказом о роспуске всех других отрядов, сформированных другими партиями; и действительно, фашистские дружины своевременно исчезли, как организации, независимые от государства, но вместе с тем они внедрились в государство путем учреждения национальной милиции. Фактически эта вооруженная сила находится в распоряжении фашистской партии, даже в личном распоряжении Муссолини. Будучи организацией нового типа, официально составляющей часть правительственного аппарата, национальная милиция является главной опорой фашистского владычества. До сих пор остается неразрешенным вопрос о том, нужно ли уничтожить эту организацию и можно ли требовать от фашизма, чтобы он в своей внутренней политике прибегал к средствам, допущенным конституцией, а не к этой новой организации. Само собой разумеется, что фашизм до сих пор не склонился перед этими нормами конституционного права, и что по сие время национальная милиция остается наиболее опасным противником всех стремящихся к ниспровержению фашизма.
В первой своей речи в палате депутатов Муссолини сказал: «Я волен разогнать вас при помощи моих эскадристов, но я не сделаю этого. Я могу, но не хочу. Палата может про- должать функционировать, если вы принимаете сотрудничество со мной». Огромное большинство прежней палаты всецело солидаризировалось с новым господином.
И в самом деле, можно констатировать, что после завоевания власти фашизмом характер законодательства не изменился. Не было создано исключительных законов, особенно, в области внутренней политики. Были, разумеется, политические преследования, о которых пойдет речь ниже, но формально остались прежние законы, исключительные декреты не были изданы, как это имело место в другие периоды буржуазной реакции, например, во времена Криспи и Пеллузо, которые в известные моменты применяли осадное положение, военно-полевые суды, целую серию мер против революционных партий и их вождей.
В Италии нет законодательства о чрезвычайных судах. Когда в феврале 1923 года тысячи коммунистов были арестованы, казалось, что фашизм предпримет против нас оффензиву судебного характера, начнет применять крайне жестокие меры, выносить чрезвычайно суровые приговоры, и т. п. Но наше положение оказалось в высшей степени благоприятным. Нас должны были судить по прежним, весьма демократическим, законам. Итальянский уголовный кодекс создан министром Цанарделли, представителем самой крайних буржуазных левых. Этот кодекс крайне либерален и дает широкую возможность добиться оправдания; он особенно мягок и гибок в отношении политических и идейных преступлений. Поэтому, нам было очень легко повести дело следующим образом: мы прекрасно понимаем, что фашизм, желая отделаться от своих противников, прибегает в борьбе с нами к методам диктатуры. Он, по-своему, вполне прав, желая добиться нашего осуждения, как коммунистов, стремящихся к насильственному ниспровержению существующего строя, но в законе нет запрещения делать то, что мы делаем. Закон запрещает нечто иное, и у суда нет доказательств существования пресловутого заговора, пресловутой преступной ассоциации, на наличии которой должно было базироваться обвинение. Нам удалось не только отстоять эту точку зрения, но и добиться у суда полного оправдания, потому что оказалось совершенно невозможным осудить нас, основываясь на существующих законах.
Таким образом, судебный и полицейский аппарат оказался не на высоте возложенной на него задачи. Фашизм завладел государственным аппаратом, но не сумел преобразовать его. Поэтому, он и не рассчитывал избавиться от коммунистических вождей при помощи судебного процесса. В руках фашизма были армия и флот, он располагал своими террористическими организациями, но у него не было необходимости создавать новое оружие на почве юридической законности. Последнее обстоятельство, с моей точки зрения, есть доказательство того, что гарантии буржуазного либерализма и широта юридических норм отнюдь не обеспечивают свободы выступлений пролетариата. Правда, в случае, о котором я упоминал, мы строили свою защиту на почве гарантий, предоставляемых законом. Но когда противник располагает также нелегальной организацией, опираясь на которую он может ликвидировать вопрос совершенно в другой плоскости, эти гарантии сводятся к нулю.
Фашизм продолжает прежнюю политику демократической лжи — свободы, равенства и т. п.
Это не значит, что не было очень серьезных преследований, направленных против пролетариата. Но, наблюдая эти чисто политические процессы, имевшие целью уничтожить революционных вождей рабочего класса, можно сказать, что новое положение вещей, созданное фашизмом, ничуть не изменило прежней классической системы буржуазно-демократического режима. Между тем, всякая революция характеризуется изменением политической системы.
Теперь я хочу подвергнуть беглому рассмотрению события, имевшие место после захвата власти фашистами.
Сперва несколько слов об экономическом состоянии Италии. Одно из фашистских утверждений, ставшее общим местом, заключается в том, что период экономического кризиса, продолжавшийся с 1920 по 1921 г., сменился периодом подъёма с момента перехода власти в руки фашистов.
Они говорят: в течение последних двух лет положение стабилизовалось, хозяйственная жизнь пришла в равновесие, восстановлен полный порядок, и общая конъюнктура стала вполне благоприятной. Таковы преимущества фашистского режима для всех классов общества, выгоды, которыми все население Италии обязано фашистскому правительству. Эта официальная точка зрения поддерживается энергичными усилиями мобилизованной прессы и всеми другими средствами, которыми располагает партия, твердо держащая власть в своих руках. И все же это ложь, которую распространяют, чтобы одурачить население.
В действительности же, экономическое состояние Италик плохо. Что касается валюты, то за весь послевоенный период курс итальянской лиры не падал до такого минимума, как в настоящий момент. Лира стоит только 4,3 американских цента, т. е. кривая колебаний валютного курса достигла наиболее низкой точки. Фашизм, таким образом, не улучшил состояния валюты. Муссолини выдвигает следующий аргумент: если бы я не был у власти, лира упала бы еще ниже. Само собой разумеется, что с этими доводами серьезно считаться не приходится.
Фашисты утверждают, что они сбалансировали без дефицита государственный бюджет. Формально это так, — всем. ведь, известно, что с государственной бухгалтерией можно делать все, что угодно. Но они не дали никакого ответа на доводы, приводимые специалистами из оппозиции, которые говорят: если бы цена на уголь не понизилась по сравнению с 1920-1921 гг., если бы отчетность по всем долгам, которые должны быть погашены в течение определенного периода, была правильно составлена, дефицит был бы теперь больше (это доказывается цифрами), чем по балансу 1920-1921 годов.
Что касается индексов экономической конъюнктуры, то здесь можно констатировать общее ухудшение. Безработица, правда, ниже огромной безработицы 1920 и, особенно, 1921 г., но данные последних месяцев показывают, что она растет, и что промышленный кризис не изжит окончательно. В деловой сфере наблюдается значительное напряжение; торговля испытывает крупные затруднения. Последнее обстоятельство подтверждается статистикой банкротств, особенно внушительной потому, что она дает резкое увеличение сравнительно с последними годами. Растут точно так же индексы дороговизны жизни в крупнейших городах. Вся экономическая конъюнктура становится все более и более неблагоприятной, и ее отнюдь нельзя считать стабилизованной. И если есть некоторая устойчивость, то это чисто внешняя устойчивость фашистского строя, осуществляемая при помощи огромного давления со стороны буржуазии. Но официальные индексы показывают, что все достигнутые результаты есть не что иное, как внешнее выявление нажима на пролетариат, что они получены за счет пролетариата в интересах имущих классов. Не следует забывать, что самый факт этого неумолимого гнета позволяет предвидеть революционный взрыв со стороны классов, принесенных в жертву во имя восстановления экономического положения, выгодного только для крупной буржуазии.
Перехожу теперь к политике фашистского правительства по отношению к пролетариату. Я только что упомянул, что крупные политические процессы, направленные против нас, выявили несостоятельность официального судебного механизма, как оружия защиты нынешнего фашистского государства. Но на пролетариат обрушился ряд других преследований, особенно серьезных в тех случаях, когда нашим товарищам можно было предъявить обвинение в преступлении, рассматриваемом кодексом, не как политическое, a как преступление общеуголовного характера. Были и сейчас еще происходят столкновения между фашистами и пролетариями, главным образом, пролетариями-коммунистами. С обеих сторон в этих столкновениях бывали убитые и раненые. И вот, достаточно хорошо известно, что даже много времени спустя после фашистского захвата власти фашистам, убивавшим рабочих, была обеспечена полнейшая безнаказанность даже в тех случаях, когда налицо имелись неопровержимые улики; с другой стороны, рабочим, которые, в состоянии самозащиты, ранили или убивали фашистов, выносились суровые приговоры. Была опубликована амнистия со специальной целью освободить от наказания всех совершивших уголовные преступления в интересах национальной идеи. Другими словами, фашисты, виновные в убийствах, подошли под амнистию, в то время как совершившие убийства в интересах антинациональной идеи, т. е. участвовавшие в борьбе с фашизмом, понесли тягчайшую кару. Это была классовая амнистия.
Вторая амнистия уменьшила сроки наказаний на 2 и 3 года; тут надо вспомнить, что наши товарищи приговорены к 10, 15 и 20 годам тюремного заключения, что в тюрьмах сидят сотни трудящихся, рабочих, наших товарищей-коммунистов, которым не посчастливилось перебраться через границу после вооруженных столкновений с фашистами, почти всегда спровоцированных последними. У нас установился режим, который именно при помощи провокации обрушивает тягчайшие преследования на голову рабочего класса. Если же пролетариат делает попытку защищаться от фашистского террора, в борьбу немедленно вмешивается судебный аппарат, который придает делу характер, отличный от старого классического обвинения в покушении на существующий строй и конституцию. В этой области официально остались все гарантии, обеспечивающие существование коммунистической партии, анархистского движения и т. п. Но одно дело теория, другое — практика.
То же и с печатью. Официально существует свобода печати. Любая партия может издавать любой орган. Но полицейский префект может наложить запрет на всякую газету, хотя это и не предусмотрено законом. До сих пор эти запреты обрушивались только на коммунистическую прессу. Наша ежедневная газета, «Работник», не может появляться в Триесте, благодаря применению еще действующего здесь австрийского закона. Так-то применяют австрийские законы к революционерам, — тем самым революционерам, которых называли во время войны союзниками австрийцев, потому что они были пораженцами.
Есть еще и другая, хорошо известная, система уничтожения газет вооруженными бандами, разгона редакций, саботажа рассылки газет. Все эти средства иногда совершенно парализуют деятельность пролетарской печати. По сию пору наши газеты, как и все вообще оппозиционные газеты, в некоторых городах уничтожаются и сжигаются по прибытии.
Что касается профсоюзов, то они находятся под сильнейшим гнетом фашистского правительства. Рабочих силой заставляют вступать в фашистские союзы; уничтожают помещения красных профсоюзов. Однако, все эти меры не могут заставить массы объединиться вокруг фашистских экономических организаций — цифры, приводимые фашистами, не что иное, как блеф.
В действительности, пролетариат дезорганизован, а не организован в профсоюзы. Иногда массы присоединяются к движению, которым руководит фашистский профсоюз. Ведь, это единственное средство для рабочих получить разрешение на проведение стачки. Некоторые рабочие, некоторые профессии, которые в подавляющем большинстве не примыкают к фашистским профсоюзам и на выборах делегатов во внутренние заводские комитеты в большинстве случаев голосуют против фашистов, за красных кандидатов, вынуждены укрыться под знаменем фашистского синдиката, чтобы иметь возможность вести агитацию и попытаться вступить в борьбу с буржуазией. В этом кроется большая опасность для фашистских профсоюзов. Они не могут воспрепятствовать стачкам, и волей-неволей они переходят на почву борьбы с фашистскими организациями хозяев. Конфликт ликвидируется всегда в лоне фашистских и правительственных органов. Он всегда разрешается против рабочих — отсюда недовольство, глубокий кризис, который вожди профсоюзного фашистского движения не могли скрыть на последних собраниях; отсюда полная неудача их попыток организации промышленного пролетариата. Деятельность их сводится к тому, чтобы иметь предлог (хотя в нем нет необходимости) парализовать работу красных профсоюзов и держать их в состоянии дезорганизации. В последнее время даже практикуется мера чисто правительственного характера против свободных профсоюзов — введение официального контроля государственной власти над административной и внутренней работой союзов. Эта мера чрезвычайно важная, но она мало меняет общее положение вещей, так как красные профсоюзы и без того, целым рядом других мер, были приведены почти к полной невозможности функционировать.
Красные союзы еще существуют — палаты труда, профессиональные объединения, Всеобщая Конфедерация Труда, — но эти организации потеряли свой действенный характер даже там, где сохранилась их связь с рабочими массами. Обычная работа по собиранию средств, по рекрутированию новых членов стала почти невозможной. Восстановить прежние кадр профессионального движения в Италии до сих пор было почти невозможно.
Многие находят: вот преимущество фашизма — отсутствие стачек. Для буржуазии, для филистеров полу-буржуазии этот довод имеет решающее значение.
Говорят: когда не было фашизма, в 1920 году, на улице каждый день можно было видеть толпы рабочих, — то были стачки, демонстрации, столкновения и т. д. Теперь же нет ни стачек, ни агитации, на заводах работа не прерывается, исчез беспорядок и т. д. Разумеется, это точка зрения класса хозяев.
И, однако, стачки все же происходят, и при этом разыгрываются очень интересные эпизоды на почве взаимоотношений между фашистскими профсоюзами, красными рабочими, правительством и хозяевами.
Положение далеко неустойчиво. Классовая борьба существует, ее скрытые силы ищут выхода и сказываются в целом ряде в высшей степени интересных явлений — нет никакого сомнения, что классовая борьба будет развиваться, несмотря на все препятствия.
Фашистское правительство, новый режим, наложил свою руку и на рабочих тех предприятий, которые управляются государством, напр., против железнодорожных рабочих применялся форменный террор. Огромное число железнодорожников было уволено. Разумеется, при этом были устранены все эле менты, принимавшие какое-нибудь участие в революционных партиях, так как организация железнодорожных рабочих была одной из наиболее левых. Та же мера была принята против целого ряда других предприятий, зависящих от государства. Фашизм говорит: но мы не позволили пролетариату добиться крупной победы -8 часового рабочего дня, мы сами издали закон о восьмичасовом рабочем дне. Назовите другое буржуазное правительство большой страны, которое бы приняло этот закон.
Но, во-первых, этот закон заключает в себе особенности, которые на практике сводят к нулю принцип восьмичасового рабочего дня. Даже при полном исполнении буквы закона можно значительно удлинить рабочий день.
Во-вторых, этот закон не применяется. С ведома и согласия фашистских профсоюзов хозяева делают на заводах, что хотят.
В-третьих, 8 часовой рабочий день уже был завоеван организациями пролетариата, а для некоторых профессиональных категорий был установлен даже еще более короткий рабочий день. Следовательно, это не есть преимущество, принесенное фашизмом итальянскому пролетариату.
И в самом деле, мы видим, что безработица растет, потому что хозяева умеют заставить рабочих работать значительно более восьми часов.
О других завоеваниях и говорить не стоит. Рабочие, завоевавшие ранее некоторые права, некоторую свободу, праве агитации на фабрике, теперь подчиняются железной дисциплине. Итальянский рабочий должен работать под кнутом.
Что касается материального положения рабочих, цифры говорят нам, что заработная плата невероятно упала после ого, как она уже достигла высоты, соответствовавшей вздорожанию жизни (цены по сравнению с довоенными повысились в 4 и в 5 раз). Уровень жизни рабочего понизился. На заводах восстановлен порядок, но порядок реакции, откровенной эксплуатации рабочего в интересах хозяина. Некоторые примеры показывают очевидным образом, что вся деятельность Фашистов, даже та, которая касается профсоюзов, подчинена директивам хозяев, объединённых в Генеральную Конфедерацию Промышленности.
Возьмем дело организации рабочих морского транспорта. Эта организация находилась под влиянием завзятых оппортунистов, вроде капитана Джульетти, и, может быть, поэтому она до известной степени оказалась в состоянии сопротивляться новому режиму и выжить. При этой организации существовал кооператив имени Гарибальди. Кооператив намеревался сделать серьезные предложения для новой морской конвенции, которую государство должно было заключить с судовладельцами. Получилась явная конкуренция. Крупные судовладельцы были бы вынуждены сделать предложения, гораздо менее для них выгодные. И вот кликой капиталистов-судовладельцев был отдан приказ фашистскому правительству, которое поторопилось послать полицию занять помещение этой организации и, таким образом, парализовало ее деятельность, под предлогом конфликта, спровоцированного местными властями.
Это очень запутанное дело, но основной смысл его сводится к тому, что государственный механизм находится в полном распоряжении капиталистов. Вся рабочая жизнь, вся промышленная жизнь Италии, является разительным приме ром, ярким доказательством того факта, что мы имели в самом чистом виде тип правительства, играющего роль коми- мета по делам капиталистов.
Те же явления можно наблюдать во взаимоотношениях с наемными сельскохозяйственными рабочими. Интересна история стачки, которую фашистский профсоюз вел в аграрном районе Бомеллина. Это была стачка «мондаризи», т. е. Женщин, работающих на рисовых плантациях.
Она началась с ведома и разрешения фашистского профсоюза, но исход ее был ужасен.
Полиция и милиция, т. е. фашистская власть, атаковала и расстреливала забастовавших женщин. Стачка была подавлена самым кровавым образом.
Сотни и сотни примеров ярко рисуют положение, в котором находится ныне итальянский пролетариат. Фашистская профсоюзная политика в некоторых случаях разрешает рабочему классу вступать в борьбу с капиталистами, но, когда конфликт между рабочими и хозяевами вспыхнул, правительственное вмешательство с силой обрушивается на рабочих.
Теперь следующий вопрос об отношении фашизма к средним классам.
Целый ряд фактов свидетельствует о разочаровании, пережитом средними классами. Сначала они восприняли фашизм, как свое собственное движение, как новую эру исторического развития. В их глазах это уже не была эра господства крупной буржуазии с ее профессиональными политиками и не эра пролетарской диктатуры, большевистской революции, призраком которой пугали средние классы в 1919 и 1920 г.г.; это было начало господства средних классов, бывших участников войны. тех, которые добились победы; они-то должны были создать грозную организацию, которая возьмет государство в свои руки, будет вести своеобразную политику, обеспечит их интересы от посягательства капиталистической диктатуры, с одной стороны, и пролетарской диктатуры с другой.
Иллюзорность этой программы обнаружилась в тех правительственных мерах, которые фашисты сочли нужным принять после завоевания власти. Эти меры обрушились не только на пролетариат, но и на средние классы, которые воображали, что они сами завоевали власть, осуществили собственную диктатуру и в пылу увлечения решались на декларации, направленные против буржуазии, против старого буржуазного режима, свергнутого фашистской революцией.
Все правительственные мероприятия фашистов доказывают, что они защищают интересы крупной буржуазии- промышленной, финансовой, торговой и аграрной, — в ущерб интересам всех других классов, — не только пролетариата, но и средних классов.
Например, возьмем жилищный вопрос, который одинаково касается всех этих классов. Во время войны существовал мораториум, который ограничивал домовладельцев в отношении увеличения квартирной платы. Фашисты отменили эти ограничения. Правда после того, как они дали полную свободу домовладельцам, они вынуждены были снова издать декрет, ограничивающий их права. Но это уже мера чисто демагогического характера, вызванная тем взрывом негодования, который последовал за первым декретом. И до сих пор жилищный кризис ощущается очень остро. То же самое можно сказать в отношении школьной реформы — по выражению Муссолини, «наиболее фашистской» из всех реформ нового правительства. Школьная реформа подготовлена известным философом Дженшиле. С технической точки зрения она носит серьезный и продуманный характер. Проделана очень важная работа в смысле решения школьной проблемы на основе новых идей. И вместе с тем реформа имеет чисто аристократическое значение и лишает возможности получить образование детей рабочих, детей бедных классов, мелкой буржуазии. Образование становится доступным лишь для тех, кто обладает большими средствами, в виду больших расходов, с ним сопряженных. Эта реформа была встречена сильнейшим ропотом средних классов и мелкой буржуазии и даже преподавателей, которые сейчас находятся в гораздо худших условиях в смысле материального вознаграждения и дисциплинарного уклада. Другой пример. Фашисты обратили внимание на материальное положение чиновников и пересмотрели ставки, при чем ставки жалованья мелких чиновников были еще уменьшены, а крупных чиновников увеличены, что явилось новым источником недовольства.
Далее, вопрос о налогах, на котором мы не можем останавливаться подробно, и который подчеркивает классовый характер фашистского правительства. Последнее старается создать бездефицитный бюджет. Но при этом оно не затронуло класса капиталистов. Чтобы увеличить государственные доходы, оно не нашло других средств, кроме тех, которые тяжело легли на плечи пролетариата, потребителей, средних классов, мелкой буржуазии.
Что касается политики фашизма по отношению к сельскому населению-бедным крестьянам, арендаторам и т. д., то и здесь она вызывает сильный ропот.
Фашисты — враги рабочего класса, но и крестьянству они не принесли ничего, кроме резкого ухудшения жизненных условий. Некоторые мероприятия прежних правительств, направленные к урегулированию налоговой политики в деревне, были приняты в теории, но не применялись на практике. Но фашистский министр Стефани не постеснялся провести их в Жизнь в такой жесткой форме, что налоги в настоящее время огромным бременем ложатся на мелких собственников — крестьян и даже на доходы фермера, арендатора, наемного рабочего. Коммунальные и местные налоги раньше находились в руках социалистов, налоговая политика которых была направлена против капиталистов, в защиту интересов пролетариата. В настоящее время налог на скот и аналогичные налоги весьма усложнили жизнь мелкого земледельца. Акциз на вино недавно был несколько уменьшен, чтобы успокоить сильнейшее недовольство, им вызванное. Весь этот ряд налогов тяжелым гнетом лег на жизнь крестьянина.
Я приведу лишь один пример со слов товарища из итальянской делегации, мелкого земельного собственника. За площадь в 12 гектаров, часть которой является его собственностью, а другая часть им арендована, при общем бюджете в 12.000 лир, он платит 1.500 лир налогу, т. е. 12,5%. Какова должна быть доходность этой земли, чтобы прокормить его семью и служащих?
На юге можно наблюдать интересное явление. В прошлом году производство вина было очень велико. Цены сильно упали. В этом году вино придется продавать по ничтожной цене. И вот вся масса фермеров заявляет, что их доход будет сведен к нулю. Обычно, в тех предприятиях, где существует культура винограда и производство вина, фермеры считают, что виноград покрывает все издержки производства. Для них продажа вина представляет чистый доход, на который они и существуют. Но нынешние цены на вино, налоги, — все это приводит к тому, что у них не остается абсолютно никакой прибыли. Они не имеют возможности прокормить себя и других. Земледелец вынужден делать долги, обращаться к зажиточным хозяевам аграрных центров и крупным землевладельцам с просьбой занять им денег; если у него имеется собственная земля, он вынужден заложить ее. Непосредственно после войны был издан закол, запрещавший увеличение платы за аренду. Этот закон был отменен фашистами, и мелкие фермеры платят сейчас помещикам на 100-400% больше прежней арендной платы. При этих условиях жизнь становится невозможной для бедного крестьянина, для арендатора. Даже условия распределения урожая между собственником земли и арендатором изменились в ущерб последнему. Чтобы как-нибудь жить, мелкий собственник вынужден продать часть своей земли или отказаться от земли, купленной им на определенных условиях, по контракту, в силу которого он платит прежнему собственнику половину денег, а остальные выплачивает по частям. Теперь он не может более платить, он теряет и купленную им землю и внесенные деньги. Это форменная экспроприация мелкого собственника. После войны мелкий собственник купил землю по высокой цене. Теперь, чтобы достать денег, он вынужден ее продать по низкой цене. Повторяю, это настоящая экспроприация мелкого собственника крупным, которая начинает становиться общим явлением. Все мероприятия фашистского правительства в этой области только ухудшили положение трудящихся в сельском хозяйстве.
Не так давно социалисты вели агитацию (мы не можем всецело подписаться под ее лозунгами и методами), требуя от правительства организации в широких размерах оздоровительных работ, в которых могли бы участвовать чернорабочие и сельскохозяйственные рабочие, с целью уменьшения безработицы и улучшения условий на рынке рабочей силы. В настоящее время фашистское правительство, стремясь к восстановлению бюджета, отказалось от ведения этих работ. Ясно, что эта мера снова бросила на сельскохозяйственный рынок большое количество рабочих, вызвала новый рост нужды и новое ухудшение условий жизни сельских рабочих.
Растет недовольство непосредственно против фашистского правительства. Фашисты много кричали против паразитизма прежних красных кооперативов, которые вели, путем давления на парламент, политику эксплуатации государства требуя работы и т. д. А между тем, сейчас они делают совершенно то же самое. Фашисты пытаются при помощи своих кооперативов (они овладели почти всем прежним кооперативным аппаратом социалистов) вести ту же самую политику, но в интересах новой фашистской бюрократии.
Таким образом, положение крестьянства, как оно сложилось в результате политики фашистов, сделалось до такой степени нестерпимым, что этот класс начинает ясно сознавать, насколько фашистское правительство враждебно его интересам, и сам занимает враждебную по отношению к власти позицию.
Кое-где уже вспыхивают крестьянские бунты против налогов и политики фашистских общин. Обычно, эти бунты сопровождаются кровавыми эпизодами. Факт, характерный для положения вещей, созданного фашистами.
От анализа социальной политики фашистов перехожу другим областям политики, напр., к политике фашистов в вопросах религии. Здесь мы имеем прекрасное подтверждение теоретической беспринципности фашизма. В первые моменты своего существования, играя на традициях средней интеллигенции, фашизм выставил антиклерикальную программу против церкви; таким образом он побивал народную, католическую партию, ликвидируя ее влияние в деревне.
Но в следующий период фашисты становятся официальной партией религии и католицизма, конкурируя с партией пополяри. Явление, очень интересное с исторической и теоретической точки зрения. Ватикан благоприятствует фашизму. Он с большим удовлетворением отнесся к мероприятиям фашистов, улучшивших жизнь духовенства и восстановивших религиозное обучение в школах. Муссолини был в Швейцарии директором маленькой рационалистической библиотеки дешевых брошюр, тех пятикопеечных брошюр, которые доказывают, что бог не существует, говорят о преступлениях пап, о женщине, которая была папой, и тому подобных глупостях, в течение нескольких лет засорявших мозги рабочих в Италии и в других странах. И тот же Муссолини в любой момент взывает к небесному отцу и заявляет, что правил Италией именем бога.
Однако, между фашизмом и католицизмом существует основная противоположность, которой старается не замечать оппортунистическая политика Ватикана, но которая выявляется во взаимоотношениях между фашистами и народной партией, представляющей собой нечто вроде христианской демократии. Противоположность эта заключается в том, что истинно католическая идея враждебна фашизму с его обожествлением идеи нации и отечества, что является ересью с католической точки зрения. Фашизм стремится сделать католицизм национальной идеей Италии, между тем как католицизм ведет международную политику универсального характера, стремясь расширить моральное и политическое влияние своей организации возможно дальше за пределами Италии. Этот интересный контраст в данный момент разрешается путем компромисса между Ватиканом и фашистами. Остановимся в самых общих чертах на внешней политике фашистского правительства. Фашисты следующим образом характеризуют свои достижения в этой области.
Италия, с точки зрения международной политики, находилась в очень плохом положении. Ее игнорировали. Но с тех пор, как власть находится в руках фашистов с тех пор, как Италия обладает сильным правительством, отношение к ней изменилось, и ее удельный вес в вопросах международного характера значительно увеличился.
Но факты говорят, что во внешней политике фашисты могут лишь продолжать прежнюю буржуазную традицию. По существу, ничто не изменилось. В первый момент Муссолини отважился на занятие Корфу-этот эпизод хорошо известен всем товарищам. Но он тотчас же отказался от подобных безрассудных поступков и вернулся к рамкам ортодоксальной дипломатической традиции. Большие официальные газеты в Англии и Франции говорят, что Муссолини — ловкий политик, что после ребяческой затеи с экспедицией на Корфу он сделался осторожным и разумным дипломатом.
И, действительно, политика Муссолини, единственно возможная для Италии, это международная политика, так cказать, второго разряда, потому что Италия играет совершенно второстепенную роль в борьбе мировых держав. В вопросе о репарациях и во франко-германском конфликте Муссолини старался балансировать, не оказывая серьезной поддержки ни одной из сторон. Его часто меняющаяся позиция с удовлетворением отмечалась то во Франции, то в Германии, то в Англии.
Внутри страны фашизму удалось изменить соотношение общественных сил, совершенно им перетасованных. Но эта же проблема в международном масштабе оказалась ему не под силу, потому что соотношение мировых сил — вне пределов его досягаемости. Нельзя серьезно говорить об итальянском империализме, принимая во внимание отсутствие соответствующих исторических и социальных условий. Целый ряд фактов подчеркивают этот скромный характер внешней политики Муссолини. Вопрос о Фиуме кончился соглашением с Югославией; агрессивная политика по отношению к этой стране сменилась политикой компромисса и примирения.
И в данном случае империалистический национализм должен был склониться перед реальной обстановкой международной политики.
Признание Советской России точно также свидетельствует о том, что можно вести в Италии ультраправую политику, но что совсем другое дело распространить эту политику на область международных отношений.
Какое впечатление произвело на итальянский пролетариат признание Советской России? Итальянский пролетариат достаточно хорошо воспитан в революционном отношении. По- этому, он не дал себя провести фашистской прессе, которая до известного момента не переставала твердить набивший оскомину вздор о большевиках, об ужасах в России, и т. д. и которая на следующий день по генеральному приказу начала говорить противоположное, начала расточать похвалы России и русскому правительству, заявляя, конечно, что там нет уже и речи о революции, о коммунизме, что большевизм ликвидирован, что Россия такая же буржуазная страна, как и все другие, что у Италии и России существует общность экономических интересов, что Россия и фашистская Италия прекрасно могут столковаться. Была сделана также крайне неудачная попытка сделать следующее сопоставление: перед нами две революции, две диктатуры, два образца одного и того же метода политического удушения демократии, приводящие, естественно, к сходным результатам и т. п. Такие политические рассуждения прямо-таки смехотворны и не заслуживают даже опровержения: вся суть дела в определенных Капиталистических, буржуазных интересах; так как фашисты оказались не в состоянии предотвратить создавшегося неблагоприятного положения промышленности со стороны ее внешней торговли, так как итальянским капиталистам нужны внешние рынки, соглашение с Россией вполне отвечает их интересам.
Итальянский пролетариат оценил это событие, как доказательство слабости фашистов, а не слабости революционной России.
Я не могу не сказать, что в эту правильную политическую ориентацию итальянского пролетариата пред лицом большой важности международного события вкралось нечто неприятное. Некоторые русские товарищи зашли слишком далеко в своей оценке этого политического акта и в своих заверениях о дружбе по отношению к Италии, которые могли быть поняты в смысле дружбы по отношению к официальной Италии и великому политическому деятелю Муссолини. Это не могло не вызвать некоторого тягостного чувства в итальянском пролетариате, преследуемом фашистами. Надо было избежать этих нескольких фальшивых тонов, и все остальное вызвало бы полное понимание со стороны революционного итальянского пролетариата.
Теперь я хочу сказать несколько слов о взаимоотношениях между аппаратом фашистской партии и аппаратом государственным, об очень важных проблемах, возникших на почве этих взаимоотношений и вызвавших форменный кризис Фашизма, вечные конфликты в недрах его организации.
Внутренняя жизнь фашистской партии носила бурный характер с момента ее возникновения. Правда, речь идет об очень крупной организации, которая насчитывает 700.000 членов (в секции национальной фашистской партии), а в такой большой организации конфликты неизбежны. Но острота и сила этих конфликтов в итальянском фашистском движении совершенно исключительны.
Сначала проблема взаимоотношений между партией и государством была разрешена далеко неудовлетворительно. На периферии назначались политические комиссары, члены партии. Они были наделены определенными полномочиями в смысле влияния на деятельность государственных учреждений, и сами представляли собой власть на периферии. Такое положение вещей вызывало целый ряд конфликтов, и этот способ организации был подвергнут пересмотру, сеть государственных учреждений получила большую самостоятельность, и фашистские комиссары были отозваны.
Преодоление этого кризиса встретило большие затруднения. Он не был вполне разрешен, так как в фашистском движении обнаружились две противоположных тенденции. Одна часть фашистов хочет перейти к полной легальности. Она говорит: мы овладели властью, у нас есть великий политический вождь Муссолини, нам остается править и возможно целесообразнее использовать наши легальные возможности; весь государственный аппарат находится в нашем распоряжении, мы назначаем правительство; наш вождь пользуется доверием всей партии; партия не должна более непосредственно вмешиваться в дела управления. Эта часть фашистов хочет отказаться от насилия, от использования нелегальных путей и перейти к нормальной деятельности. Она пытается опереться на Муссолини, побуждая его отдалиться от крайних элементов.
Экстремисты в фашистской партии, обычно вожди местных организаций, получили прозвище «расов», соответственно абиссинскому термину. «Расизм — течение, связанное с требованием диктатуры занявшей Италию армии, состоящей из фашистских «эскадр». Экстремисты стоят за «вторую волну» террора, направленного против всей оппозиции. Типичный их представитель-депутат Фаринани, который недавно предложил ввести против антифашистов самые суровые наказания, вплоть до смертной казни.
В фашизме образовались два противоположных течения. Экстремисты требуют новой оффензивы против оппозиции и заявляют: Муссолини напоминает нам, что мы не доделали революции, так мы хотим доделать ее, мы требуем разрешения «открыть огонь по неприятелю, хотя бы на пять минут», чтобы окончательно уничтожить врагов фашизма. Умеренные требуют ревизии, требуют сближения между фашистами и некоторыми представителями оппозиции, даже социалистами- реформистами, вроде вождей Генеральной Конфедерации Труда. Муссолини до сих пор сохранял между этими течениями некоторое равновесие, благоразумно делая уступки то одним, другим. Он отстаивает авторитет чиновничества и государственного аппарата, но не хочет терять влияния в организациях, независимых от государства, обеспечивающих устойчивость фашизма и защиту его от революционных атак.
Фашисты не уничтожили парламента, и, как я уже говорил, старая Палата несколько раз вотировала Муссолини доверие, полномочия, все, что ему было угодно. Тем не менее, фашисты решили изменить избирательный закон. В Италии существовало простое пропорциональное представительство различных партий. Фашисты хотели обеспечить себе большинство голосов. Они прекрасно могли достигнуть этого, на мой взгляд, при старом избирательном законе; стоит только вспомнить их приемы избирательной агитации. По новому закону, список, содержащий наибольшее количество голосов, если оно достигает, по меньшей мере, 25% всех имеющихся в стране голосов, имеет право на 2/3 мест в новом парламенте. Другими словами, требуется четверть общего количества голосов, чтобы занять 2/3 мест в парламенте, разумеется, при том условии, если нет другого списка, содержащего 26 или 27%; тогда этот второй список получает первенство.
И вот, 375 депутатов были включены в мажоритарный национальный список. Фигурировавшие в нем лица считались избранниками Муссолини, т. к. этот список безусловно должен был получить необходимые 25%. Это обстоятельство вызвало ряд конфликтов в фашистской партии, т. к., по меньшей мере, 10.000 фашистских вождей требовали своего включения в число 375 избранников.
Фашистам даже не удалось обеспечить за собой все места. Избирательная тактика носила двойственный характер. На севере, где фашистские организации очень сильны, применялась непримиримая тактика. Списки были составлены из членов фашистской партии. Но на юге, где организация фашистов гораздо менее сильна, фашисты должны были пойти на соглашение с некоторыми политическими представителями старого режима, отвести им видное место в списках и установить известную пропорциональность между новыми деятелями из фашистского лагеря, вышедшими из регулярных кадров фашистской партии, и этими, так сказать, традиционными в итальянской политической жизни именами.
Наступили выборы. Я не буду останавливаться на деталях, но вы знаете, что не было такого сильного террора, который совершенно парализовал бы оппозицию. Дело было поведено с некоторой осторожностью. Фашистское правительство учитывало, что, если оно совершенно лишит своих противников возможности голосовать, выборы потеряют всякое политическое значение. Вместе с тем, оно прибегло к такой организации выборов, которая искусственным образом создавала определенные результаты. Муссолини сказал: у нас были выборы. Подавляющее большинство голосовало за нас, присоединение к нашей программе подавляющего большинства населения вполне нас легализирует. Отныне никто не имеет более права говорить о властвующем меньшинстве.
Чтобы ознакомиться с картиной выборов, мы должны, прежде всего, различать между Севером и Югом Италии. На Севере фашизм очень силен, в особенности в деревне, да и в промышленных центрах. Там он мог мобилизовать своих избирателей и организовать контроль над голосованием, т. е. почти совершенно свести к нулю принцип тайного голосования. И вот на Севере фашизм вел кампанию, прибегая, правда, не к очень корректным приемам, но рассчитывая на собственные силы- он дал возможность голосовать своим противникам. Поэтому фашизм получил на Севере очень незначительное большинство (Я говорю, разумеется, о реальном большинстве, а не об условном, искусственном большинстве в 25%). В некоторых городах, напр., в Милане, национальный список получил, как известно, меньшинство голосов по сравнению со списками оппозиции.
Напротив того, на Юге фашисты получили огромное большинство голосов. Общее количество поданных в Италии голосов составляет 7.300.000, за списки фашистов было подано 4.700.000; половина всех голосов составляет 3.600.000, и мы видим, что количество поданных за фашистские списки голосов на целый миллион превышает эту половину. И это на Юге, где фашисты почти не имеют организационной опоры. Поистине странный случай.
За исключением некоторых районов, где аграрная борьба носила приблизительно такой характер, как в долине По, на Юге никогда не было настоящего фашистского движения. После захвата власти небольшие буржуазные группы нашли возможным присоединиться к фашистам, чтобы примазаться к правительственному аппарату. Но эта фашистская организация на Юге никогда не имела под собой твердой почвы, а, между тем, именно на Юге фашистами было получено подавляющее большинство голосов. Но оно было получено чрезвычайно простыми средствами-выборы были организованы так, как того хотели фашисты. Представители враждебного списка просто-напросто изгонялись, организовывались фашистские «сотни», в распоряжение которых коммунальные власти предоставили сколько угодно избирательных удостоверений, так что каждый член такой сотни голосовал 30, 40, 50 раз. Вот каким путем было получено большинство голосов на Юге. После выборов Муссолини счел нужным сделать заявление поистине необыкновенное: что Юг спасет отечество, что на Юге сосредоточены главные силы, способные бороться с революционной демократией, что в 1919 и 1920 г.г. Юг не дал увлечь себя антинациональным элементам. Муссолини вынужден был резко изменить официальную оценку политической ситуации, которая сводилась к тому, что фашисты хвалились поддержкой Севера, самой передовой и цивилизованной части страны. Впрочем, в последних речах Муссолини опять возвращается к прежней оценке, забывая согласовать ее с выводами официальной избирательной статистики.
Слабость фашистского движения на Юге очевидна. В деле Маттеоти Юг высказался против правительства с абсолютным единодушием. Этот факт интересен постольку, поскольку он обнаруживает всю искусственности положения фашизма. Теперь мы бросим взгляд на другие партии, участвовавшие в выборах.
Прежде чем говорить о филофашистах, мы остановимся на прежней национальной партии, которая в настоящее время официально слилась с фашистской. Национальная партия существовала много лет до возникновения фашистского движения: она сыграла важную роль в развитии фашизма и снабдила его тем минимумом теоретического багажа, которым он владеет. Затем надо отметить правую либеральную партию с Саландрой Во главе, которая выступала на выборах вместе с фашистами, а иногда с либеральными группами и лицами вне национального списка. Были даже представлены списки bis, исключительно фашистские, на ряду с официальными списками, с целью выиграть еще несколько мест из тех, которые были предоставлены меньшинству. Кроме списков официальных и списков bis, были некоторые списки либеральной партии, которые получили полуофициальную поддержку правительства. Были и еще списки, не носившие антифашистского характера, как список Джиолитти. Правительство занимало по отношению к ним нейтральную позицию, не препятствуя проведению нескольких кандидатов из этих списков.
Переходя к обзору партий оппозиции, мы, прежде всего, подчеркиваем факт поражения всех парламентских партий, принадлежавших к «демократии», прежде такой сильной в смысле количества депутатов. Бонани (социалист-реформист из крайних правых) потерпел полное поражение; ди Сезаро и Амендоли явились в палату с самым незначительным числом своих сторонников-оба они, в особенности Амендоли, были подвергнуты сильной атаке со стороны правительства. Народная Партия тоже была разбита на голову. При прежней палате Народная Партия даже принимала участие в фашистском правительстве. Она, впрочем, всегда занимала двусмысленную позицию и кончила разрывом с Муссолини вследствие отрицательного отношения к новому избирательному закону. Тогда Муссолини решил избавиться от представителей Народной Партии в министерстве. Вождь Партии Дон-Стурцо был вынужден официально отказаться от своего поста, хотя фактически он продолжал руководить политикой Партии. Это повлекло за собой некоторый раскол. Группа правых представителей Партии — пополяри-националисты отделились и приняли участие в фашистском списке. Главное ядро Партии осталось верным Дон-Стурцо. Крайняя левая часть, вождем которой являлся Милиоли, была ликвидирована. Партия вела агитацию в деревне, иногда напоминавшую по своим приемам выступления красных организаций. В Народной Партии преобладает тенденция, соответствующая интересам крупной бу жуазии, в форме двусмысленного центризма Дон — Стурцо. Исход избирательной кампании был большим ударом для Народной Партии.
Маленькая, но интересная по своему характеру Партия, участвовавшая в выборах, — Крестьянская Партия. Ее списки были представлены в двух или трех районах Италии. Эта Партия состоит из мелких собственников, охваченных недовольством, не пожелавших доверить защиту своих интересов ни одной из существующих партий ни фашистам, ни оппозиции. Они предпочли образовать свою независимую партию. Это движение, по-видимому, имеет шансы разрастись и сыграть важную роль в жизни страны.
Маленькая Республиканская Партия, которая может быть названа полупролетарской, занимает несколько неопределенную позицию, но настроена резко-оппозиционно по отношению к фашистскому правительству. Она выиграла две места, раньше у нее было только 5 представителей в парламенте, теперь она получила 7 мест.
Затем следуют при партии, вышедшие из прежней традиционной Социалистической Партии: Объединенная Социалистическая Партия, Партия Социалистов-Максималистов и Коммунистическая Партия. Вы знаете, что эти три партии до раскола имели в парламенте 150 мест. Теперь объединённые социалисты (реформисты) получили 24 места, максималисты -22 и коммунисты -19. Коммунисты представили списки под названием группы пролетарского единства вместе с примыкающей к III Интернационалу фракцией Партии Максималистов. Можно сказать, что единственная Партия, не только сохранившая свое положение в парламенте, но даже выигравшая несколько мест — это Коммунистическая Партия. Ей принадлежало в 1921 году 15 мест, а теперь она получила 19. По- видимому, один из мандатов будет аннулирован, но это не меняет картины.
Если не говорить о маленьких национальных списках аннексированных немцев и славян, остается партия сардистов, т. е. партия, возникшая несколько лет тому назад на острове Сардиния и требующая, если не полного отделения, то широкой национальной автономии. Это-движение, которое стремится к распадению на отдельные составные части итальянской государственной и национальной организации. Оно может повлечь за собой возникновение параллельных течений в других частях государства, находящихся в неблагоприятных условиях. Говорят, что подобная же партия формируется в Базиликате. Это движение, быть может, находится в связи с чисто теоретическим течением, возникшим в Турине, основанным на либеральной и в некоторой степени федералистической теории и издающим журнал «Revoluzione Liberale». Эта группе ведет сильную антифашистскую агитацию, ей удалось объединить вокруг себя небольшое ядро из представителей буржуазной интеллигенции, свободных профессий и т.д.
Как можно видеть из этого обзора, оппозиция распадается на целую серию маленьких групп. Нам придется также перечислить политические течения, не имеющие отношения к избирательной кампании.
Отметим маленькую избранную группу сторонников Д'Аннунцио, которая готовится к политическим выступлениям, ожидая сигнала своего вождя. Но выступления Д'Аннунцио в последнее время носили противоречивый характер, и с некоторых пор он совершенно замолк. Это движение связано с своеобразным движением среди промежуточных классов и бывших фронтовиков, которые не хотели подчиниться влиянию крупной буржуазии и отделились от фашизма, убедившись, что он изменил своей первоначальной программе и сделался чисто консервативным движением. Далее отметим интересное движение «Либеральной Италии» антифашистской оппозиции среди союза бывших фронтовиков, приобретающей в настоящее время большое влияние. Затем, следующая группа анти- Фашистского характера, ведущая интенсивную работу, — франкмасонство. Развитие фашизма вызвало кризис в движении Франкмасонов, произошел даже раскол, не имевший, впрочем, серьезных последствий для франкмасонства. Раскол был вызван тем, что часть франкмасонов пыталась поддерживать фашистов.
Фашисты вели кампанию против франкмасонов, и Муссолини, как член фашистской партии, даже высказался о несовместимости фашизма с франкмасонством, между тем как в 1914 г. в отношении социализма он придерживался обратного мнения.
Франкмасоны в свою очередь отвечали довольно резкими нападками на фашизм. За границей они с успехом ведут пропаганду против фашистского террора среди левых слоев буржуазии. В Италии франкмасоны ведут, хотя и в небольших размерах, но опять-таки с довольно серьезным успехом, подпольную работу среди мелкой буржуазии и интеллигенции, где они очень влиятельны.
Что касается анархизма, он в настоящее время не играет сколько-нибудь значительной роли в политической жизни Италии. Вы видите, какую пеструю картину представляет оппозиция фашистскому движению.
И, однако, все эти проявления протеста, которые довольно ярко и сильно сказываются, напр., в области печати, — что они представляют собой в области политической и военной организации, какую роль они могут сыграть в случае атаки, которую, быть может, завтра можно будет повести против фашизма? Почти никакой. Правда, есть некоторые группы, напр., республиканцы, франкмасоны, которые делают вид, что обладают настоящей конспиративной организацией, но нельзя принимать всерьез их заявлений.
Что действительно важно, это значительное движение общественного мнения. Буржуазная оппозиция имеет в своем распоряжении довольно влиятельные органы прессы; целый ряд очень популярных органов, если и не принадлежат официально к оппозиционным группировкам, все же вполне определенно занимают анти — фашистскую позицию. Например, миланский «Корьере дела Сера» и туринский «Стампа» оказывают большое влияние на общественное мнение, в особенности, на средние классы, своим постоянным, хотя и не очень резким, оппозиционным тоном.
Это доказывает, что протестующие настроения со времени захвата власти фашизмом очень усилились.
Очень трудно анализировать и квалифицировать с этой точки зрения различные группы оппозиции, но все же напрашивается яркое сопоставление между настроением пролетариата и средних классов.
Пролетариат враждебен фашизму по своему классовому инстинкту, он воспринимает борьбу с фашизмом, как борьбу, путем насилия, которая должна закончиться переворотом и заменить диктатуру фашизма диктатурой пролетариата. Пролетариат требует мести не в банальном и сентиментальном смысле этого слова, а в его историческом значении.
Революционный пролетариат сознает, что фаза роста Торжества реакционных сил должна смениться контрнаступлением сил оппозиционных; он предполагает, что восстановление превалирующей роли революционных классов наступит лишь после нового периода напряженной борьбы и, в случае успеха, — революционной диктатуры. Пролетариат ждет этого момента, чтобы с удвоенной энергией вернуть все удары, которые он получил от своего классового врага.
Антифашистские настроения в промежуточных классах носят менее яркий характер. Есть наличие чувств протеста, который кажется глубоким, но в основе его лежат пацифистские умонастроения. Восстановление в Италии нормальной политической жизни и полной свободы слова является для этих слоев чрезвычайно желательным, но… без применения насилия. Непосредственное возвращение к норме: фашисты будут мирно излагать свои мнения, коммунисты будут их оспаривать, — вот мечты и иллюзии средних классов, которые стремятся к равновесию, к демократической свободе.
Нужно различать эти два вида оппозиции. Второй из них создает для нашего движения целый ряд затруднений, которые необходимо учесть.
В настоящий момент, быть может, и подлинная буржуазия усомнилась в фашистском движении. Чувствуется некоторая напряженность в их взаимоотношениях. Два органа прессы, о которых я упоминал, до некоторой степени являются выразителями этих сомнений. Они говорят: можно ли одобрять политические методы фашизма? Не впали ли мы в преувеличение? Мы создали в наших классовых целях аппарат, который должен был выполнять определенные функции. Не переходит ли он границу, определяемую этими целями и функциями? Может быть, толкаемый силою событий, он простирает свою деятельность гораздо дальше, чем это необходимо и полезно? Наиболее интеллигентные слои итальянской буржуазии высказываются за ревизию фашизма, за ревизию его реакционных. преувеличений, опасаясь, что эти преувеличения могут повлечь за собой революционный взрыв. Разумеется, эти слон крупной буржуазии не скрывают, что именно в целях самосохранения они ведут в печати кампанию против фашизма, стремясь вернуть его в лоно законности и обеспечить себе более надежные, более гибкие методы эксплуатации рабочего класса — всеми средствами, хотя бы путем ловких мнимых уступок пролетариату; в то же время эти слои буржуазии не перестают восторгаться достижениями фашизма, который восстановил порядок, защитил и спас основные устои, право частной собственности.
Было бы ошибкой преувеличивать значение буржуазно-либеральной оппозиции.
Например, сенатор Аньелли, директор крупной фабрики автомобилей «Фиат», один из крупнейших капиталистов Италии — либерал. Но если переоценить значение взятой им на себя оппозиционной роли, как это делают некоторые итальянские товарищи, мы натолкнемся на заявление его рабочих, которые скажут нам, «что реакция на фабрике «Фиат» ощущается так же сильно, как на любой другой фабрике, управляемой капиталистами, принимающими личное участие в рядах фашистской партии». Аньелли тип более тонкого и ловкого капитана индустрии, он понимает, как опасно возбуждать рабочие массы, он вспоминает о дурных минутах, пережитых им, когда рабочие заняли его заводы, водрузив красное знамя; он дает мудрые советы фашистам относительно более умного и осторожного ведения борьбы с рабочим классом. По-видимому, фашисты этим советам вняли.
Накануне дела Маттеоти фашизм обнаруживал признаки полевения. Муссолини как раз накануне сказал речь, в которой он обращался к оппозиции. Он заявил: Мы могли бы и не назначать выборов, мы могли бы придать характер диктатуры власти, которая находится в наших руках. Но мы решили апеллировать к стране. Вы не можете не признать, что страна ответила нам полным одобрением нашей политики, что она дала нам подавляющее большинство своих голосов. Именно Маттеоти оспаривал это заявление, утверждая, что с демократической и конституционной точки зрения фашизм потерпел поражение, правительство находится в меньшинстве — его кажущееся большинство не что иное, как политическое надувательство. Разумеется, фашисты не согласились с такой характеристикой. Муссолини аргументирует за свою точку зрения следующим образом: «По официальным цифрам большинство голосов принадлежит нам. Я обращаюсь к оппозиционным партиям. Есть два рода оппозиции. Во-первых, оппозиция коммунистов. Мне нечего сказать этим господам. Они чрезвычайно логичны. Они поставили себе задачу в один прекрасный день сбросить нас революционным путем и утвердить революционную диктатуру». Мы отвечаем: «Мы уступим власть только более сильному. Если они хотят испробовать нашу боевую мощь, — пусть попробуют. Что касается других оппозиционных группировок, мы говорим: революционное насилие не входит в вашу программу; вы не готовите восстания против нас. Чего же вы требуете? Каким способом вы надеетесь овладеть властью? По закону, мы в течение пяти лет можем сохранить палату в се нынешнем составе. Впрочем, если мы назначим другие выборы, результаты будут те же. Итак, лучший выход — соглашение. Быть может, с нашей стороны были некоторые преувеличения, быть может, мы перешли границы. Мы прибегаем к некоторым нелегальным формам борьбы, которые я старался заменить другими, более законными формами. Призываю вас к сотрудничеству. Мы выслушаем ваши идеи и предположения и найдем среднюю линию».
Мы видим, что речь. Муссолини является призывом к сотрудничеству со всеми оппозиционными группами не революционного характера. Он исключает в своем приглашении лишь одну партию — коммунистов.
Впрочем, Муссолини уже не раз заявлял, что можно было бы найти пути к соглашению с Генеральной Конфедерацией Труда, так как она чужда революционной демагогии, и так как большевизм отныне можно считать ликвидированным и т. д.
Позиция Муссолини доказывает, как сильно разрослись антифашистские тенденции. Правительство увидело себя вынужденным повернуть влево.
Но бомба взорвалась. Дело Маттеоти в корне изменило положение вещей. Вы знакомы с ходом событий.
В один прекрасный день депутат объединённых реформистов Маттеоти исчез. Семья ждала его возвращения в продолжении двух дней. Она обратилась к полиции. После того как газеты опубликовали новость об исчезновении Маттеоти, несколько человек рассказали о сцене, свидетелями которой они оказались. Маттеоти был схвачен пятью лицами, которые насильно бросили его в автомобиль и увезли.
Общественное мнение взволновалось. Строились всевозможные предположения о его похищении, о возвращении фашистов к методам личного террора, к избиениям. Предполагали, что фашисты хотели заставить Maттеоти подписать какое-то заявление. Чем кончится похищение? Быть может, чем-то еще большим? Быть может, речь шла об убийстве?
Решение этой проблемы было возложено на правительство; Муссолини тотчас же заявил: мы разыщем виновных. Были произведены аресты. Все поняли, что Маттеоти был убит членами фашистской банды, связанными с настоящей террористической организацией, содержимой на средства фашистской партии.
Фашисты тотчас же заняли следующую позицию: это чрезвычайно нежелательное проявление тех нелегальных ме- подов, с которыми мы боролись, против которых всегда восставал Муссолини. Это личный акт, преступление общеуголовного характера. Мы примем меры против виновных.
Но общественное мнение не было удовлетворено. Вся пресса доказывала, что убийство Маттеоти не было совершено по личной инициативе, что убийцы являются членами подпольной организации, черной банды, которая не раз совершала преступления такого же характера, в таких-то и та ких-то обстоятельствах; эти преступления оставались безнаказанными, потому что не вызывали такого отклика, как дело Меттеоти.
Пресса отмечает, что ответственность за убийство Маттеоти должна быть понята в широком смысле этого слова. Доказывают, что автомобиль был предоставлен убийцам ультра-фашистской газетой «Кoрьере Итальяно». Обвиняют одного из членов фашистского Совета четырех- Чезаре Росси, нападают на министра внутренних дел Альдо Финци. По указаниям прессы арестовывается ряд видных фашистов. Кампания антифашистских органов принимает чрезвычайно резкий характер.
Кто является виновником убийства, так как речь идет, несомненно, об убийстве, хотя труп до сих пор не разыскан?
Есть ли это акт политического фанатизма, политическое преступление, месть за речь Маттеоти в палате? Или произошла ошибка, преднамеренное убийство — предположение, с моей точки зрения, не совсем лишенное оснований. Быть может, Маттеоти должен был быть задержан на день или два, но вследствие сильного сопротивления преступники вынуждены были убить его. Или речь идет о чем-то более безудержном? Говорят, что Маттеоти имел в своем распоряжении документы, удостоверяющие продажность некоторых членов фашистского правительства. Он собирался опубликовать эти документы. Нужно было уничтожить того, кто слишком много знал. Это предположение не особенно логично. Всякий должен был сообразить, что Maттеоти не имел бы глупости носить при себе эти документы, и что, во всяком случае, он безусловно снял бы с них копии. Тем не менее, печать утверждала, что министерство иностранных дел сделалось торговым домом, что иностранные капиталисты могут купить у него любое правительственное распоряжение. Говорилось о крупных суммах, которые будто бы были даны чиновникам, занимающим видные посты, например, в деле Синклера — за нефтяную концессию, благодаря которой крупная иностранная фирма получила монополию на добывание нефти в Италии. Банк Казино в Монте-Карло будто бы заплатил огромную сумму за издание в Италии закона, затруднившего выдачу разрешений на открытие игорных домов в Италии. Вследствие этих слухов Финци, по настоянию самих фашистов, вынужден был выйти в отставку.
Но вопрос остается открытым. Совершено ли политическое преступление в собственном смысле этого слова, или убийство, вынужденное необходимостью уничтожить данные о моральной коррупции фашистского правительства?
В обоих случаях отношение оппозиции к делу Maттеоти имеет совершенно различный характер, в зависимости от того, имеем ли мы дело с оппозицией буржуазной или коммунистической.
Что говорит буржуазная оппозиция? Для нее дело сводятся к вопросам юридической процедуры. Она требует у фашистского правительства наказания виновных. Она говорит: Мы требуем, чтобы правительство не ограничилось обнаружением непосредственных выполнителей убийства, мы требуем, чтобы судебные власти раскрыли всю обстановку преступления, и чтобы ответственность пала и на тех высоких лиц, быть может, членов правительства, которые так или иначе замешаны в этом деле.
Надо сказать, что общественное мнение обвиняет в числе прочих генерала де-Боно, обер-президента полиции, который должен был покинуть свой пост. Таким образом, мы видим, что с делом Маттеоти приходилось считаться на самых высоких ступенях фашистской иерархии. Впрочем, де-Боно остался обер-президентом «национальной милиции».
Но буржуазная оппозиция смотрит на дело с точки зрения юстиции, политической нравственности, с точки зрения равновесия в политической жизни, необходимости установить социальный мир, покончить с ужасами и жестокостями фашистской диктатуры.
Точка зрения коммунистов иная. Для них дело Маттеоти является вопросом политического и исторического характера, вопросом классовым, ярким и неизбежным следствием наступления капитала, обороны итальянской буржуазии. Ответственность за дело Маттеоти падает на всю фашистскую партию, на все правительство в целом, на всю итальянскую буржуазию, на ее режим, продуктом которого является это жестокое преступление. Надо громко заявить, что только рабочий класс в состоянии ликвидировать путем революционной борьбы подобное положение вещей. С нашей точки зрения, оно должно быть ликвидировано не мерами юридического характера, не филистерскими способами восстановления законности, а, наоборот, новым нарушением равновесия в противоположную сторону, что должно быть выполнено силами рабочего класса. Сначала коммунисты присоединились к выражениям протеста всей парламентской оппозиции. Но тотчас же сказалось различие в мотивировке протеста, и коммунисты отмежевались от других партий.
Даже максималисты принимают участие в общей комиссии парламентской оппозиции.
Отметим очень характерную деталь. Коммунисты с самого начала предложили организовать всеобщую стачку во всей Италии, как выражение протеста, как ответ на убийство Маттеоти. Стихийные стачки уже вспыхивали здесь и там — доказательство того, что речь шла о вполне серьезном конкретном шаге.
Все остальные партии, и максималисты в том числе, предложили объявить десятиминутную забастовку, в знак протеста и в честь Маттеоти. И вот случилась очень конфузная вещь для объединённой партии, максималистов и Генеральной Конфедерации Труда, словом, для всей оппозиции, конфедерация промышленности и фашистских профсоюзов тотчас же приняла это предложение и официально участвовала в демонстрации. Разумеется, этот акт потерял все свое значение. Стало совершенно очевидным, что именно коммунисты предложили ту форму протеста, которая дала бы возможность пролетариату сыграть значительную роль в событиях.
Каковы перспективы дальнейшего существования правительства Муссолини?
Раньше всего, мы должны отметить, что до последнего времени, несмотря на наличие все растущего недовольства фашистами, Военная государственная организация, находившаяся в их руках, была так грозна, что не было в тот момент силы, которая могла бы свергнуть фашистское правительство. Недовольство усиливалось, положение становилось все хуже, но мы были еще далеки от последней фазы.
Но дело Маттеоти служит примером того, как от маленьких причин происходят большие следствия. Оно в огромной мере ускорило темп событий, — разумеется, не надо забывать, что предпосылки этих событий в потенциальном состоянии имелись налицо в итальянской социальной жизни. Кризис фашизма быстро усиливается, фашистский режим потерпел полное поражение в моральном, психологическом, а, до известной степени, и в политическом отношении. Это поражение еще не сказалось в области политической, военной и правительственной организации, но ясно, что моральное и политическое поражение не может не повлечь за собой кризиса власти в более или менее близком будущем.
Хотя правительство вынуждено было сделать довольно значительные уступки, как, например, уход Муссолини с посла министра внутренних дел (предоставленного Федузони, прежнему лидеру националистов, ныне — фашисту), — правительство все еще остается у власти.
В речи, произнесенной в сенате, Муссолини открыто заявил, что он останется на своем посту, и что в случае нападения он будет защищаться всеми средствами, которые еще находятся в его руках.
Судя по последним вестям из Италии, волна общественного негодования еще не улеглась.
Но мне кажется, что в смысле реальных возможностей сопротивления равновесие восстановилось. Национальная Милиция, мобилизованная два дня спустя после убийства Маттеоти, теперь снова демобилизована, и члены ее возвращаются к своим обычным занятиям. Другими словами, правительство чувствует, что опасность миновала, но вполне очевидно, что очень важные события вспыхнут в гораздо более близком будущем, чем мы думали накануне дела Maттеоти. Очевидно, что положение фашизма осложнится, что вместе с тем назреют новые возможности антифашистских выступлений.
Как использовать это неожиданно сложившееся положение? Я в самых общих чертах изложу свою точку зрения на этот вопрос.
Коммунистическая Партия должна подчеркнуть ту самостоятельную роль, которая предуказана ей положением вещей в Италии, и выдвинуть следующий лозунг: ликвидация всех видов антифашистской оппозиции и замена их открытыми прямым выступлением коммунистического движения. Как показывают некоторые факты, коммунистическое движение уже стало видным фактором итальянской жизни. В течение некоторого времени после завоевания власти фашизмом многие из наших товарищей были арестованы. Тогда фашисты заявляли, что они уничтожили коммунистическое движение, что они совершенно ликвидировали революционные силы. Но с некоторых пор, со времени выборов, наша Партия слишком ярко проявила свою активность и жизненность. Теперь Муссолини вынужден постоянно упоминать о коммунистах в своих речах. В полемике по поводу дела Маттеоти фашистская пресса постоянно опровергает коммунистов и так или иначе вынуждена на них реагировать.
Это привлекает всеобщее внимание к нашей Партии и к ее своеобразным задачам, которые так разнятся от задач других оппозиционных групп, столь сходных между собой.
Между прочим, прошлый опыт социальной борьбы в Италии во время войны и непосредственно после войны создал в массах, переживших жестокие разочарования, глубоко засевшее в них недоверие к социал-демократии, левой буржуазии и правому пролетарскому крылу — недоверие достаточно прочное, чтобы базировать на нем необходимость полной ликвидации этих группировок. Они в полной мере обнаружили свою несостоятельность. Единственная партия, которая не дала поводов к таким горьким выводам — авангард революции, Коммунистическая Партия.
Разумеется, чтобы вести самостоятельную политику, абсолютно необходимо освободиться от психологии внутреннего пораженчества.
Нельзя рассказывать итальянским рабочим, полным доверия к Партии и ее силам, что всякая попытка коммунистического выступления в настоящее время обречена на неуспех, на банкротство.
Если мы сумеем доказать посредством фактов, что Партия владеет достаточными ресурсами для организации и борьбы, что она является единственной не ликвидированной партией, что ее лозунги и методы наиболее пригодны для борьбы с отживающим строем, — мы сможем добиться ликвидации всех оппозиционных группировок, в особенности Социалистической Партии и максималистов.
Именно в этом смысле я говорю, что теперешнее положение вещей должно быть использовано в полной мере. Разумеется, эта задача должна быть выполнена не только посредством полемики, но, главным образом, на пути завоевания масс. Такими методами мы добьемся единства масс, способны- к революционному действию, единства промышленных и сельскохозяйственных рабочих, осуществленного под руководством Коммунистической Партии. Только тогда, когда мы добьемся этого единства, мы создадим условия, которые дадут нам возможность повести прямую атаку против фашизма. Мы должны и можем проделать эту большую и важную работу, если мы решительно отмежуемся от всех итальянских оппозиционных групп.
Возможно, что после дела Маттеоти начнется вторая волна, второе наступление реакции, но это будет лишь означать новую фазу развития революции. Быть может, мы будем свидетелями отступления оппозиции и всех открыто протестующих групп перед этой волной. Но пройдет некоторое время, оппозиция снова выступит на сцену, и фашизм не в состоянии будет удерживать власть посредством одного лишь беспрерывного механического давления. Но может случиться и так, что окажется возможной организация масс по инициативе коммунистической партии, окажется возможным бросить лозунг восстановления красных профсоюзов. Быть может, мы завтра же сможем начать эту работу.
Оппортунисты отказываются от этой работы. Есть города в Италии, где можно было бы с полной надеждой на успех призывать рабочих к возвращению в красные профсоюзы. Но так как это возвращение есть сигнал к борьбе и так как надо иметь волю к этой борьбе с фашистами, оппортунистические партии не торопятся восстановлять пролетарские организации.
Если Коммунистическая Партия первая воспользуется благоприятным моментом и вовремя бросит лозунг, возможно, что она сделается центром реорганизации итальянских рабочих. Даже раньше, до наступления последних событий, наша самостоятельная линия поведения была самым искусным маневром из всех, какие мы могли бы избрать.
Во время выборов, например, даже некоммунистические элементы голосовали за коммунистические списки; потому что они олицетворяли в их глазах самый решительный и радикальный антифашизм, самое энергичное отрицание ненавистного для них уклада.
Таким образом, обособленная позиция Партии является даже оружием политического влияния на некоммунистические слои. На выборах Коммунистическая Партия имела значительный успех несмотря на то, что правительство направило свои удары, главным образом, и на нашу избирательную работу, и на наши списки, именно в силу их определенной, резко-очерченной политической физиономии.
В деле Maттеоти точно также все взоры были обращены на Коммунистическую Партию, потому что она всегда действует отлично от всякой другой оппозиционной партии.
Вот почему только резко определенная и совершенно ясная линия поведения по отношению к фашизму и оппозиционным партиям позволяет рассчитывать на возможность использования нами происходящей в стране эволюции для победы над огромными силами фашистов.
Та же работа должна быть проделана и для завоевания крестьянских масс.
У Коммунистической Партии есть уже связи с крестьянством. Нужно создать такую форму крестьянской организации, которая дала бы нам возможность работать не только среди сельских батраков, которые сродни промышленным рабочим, но и среди арендаторов, фермеров и мелких собственников, иметь влияние на организации, защищающие интересы этих общественных групп. Экономическое состояние Италии таково, что никакими запрещениями нельзя воспрепятствовать нарождению такого рода организаций. Нужно стараться возбудить этот вопрос среди мелких собственников, дать отчетливую программу агитации против экспроприации мелких собственников, словом, — нужно порвать со старой двусмысленной позицией Социалистической Партии в этом вопросе.
Нужно использовать тенденцию к формированию крестьянских партий, чтобы создать из них полу экономические организации для защиты их интересов; в противном же случае, если эти партии будут функционировать, как избирательные органы, они легко подпадут под влияние буржуазных агитаторов, присяжных политиков и адвокатов мелких провинциальных городов.
Если же нам удастся создать в областном и общегосударственном масштабе организацию для защиты экономических интересов крестьянства (это не будет профсоюз, потому что идея профсоюза собственников встречает много серьезных теоретических возражений), мы получим в ее лице такую форму ассоциации, куда можно будет проникнуть и пустить корни, где можно будет найти поддержку идее рабоче-крестьянского блока, возглавляемого Коммунистической партией, и только ею одной.
Итак, наша программа отнюдь не является программой кучки террористов.
О нас творят легенды. Утверждают, что мы хотим быть партией меньшинства, какой-то избранной кучкой и т. п. Никогда этого не было. И никто больше нашей Партии не стремился к тому, чтобы своей теорией и тактикой ликвидировать иллюзию активного террористического меньшинства, созданную в прошлом анархистскими и синдикалистскими элементами.
Мы всегда вели борьбу с этими воззрениями, и изображать нас как каких-то террористов, сторонников вооруженных выступлений героических кучек — значит совершенно извращать истину.
Мы полагаем, что в поставленном нашей Партией в порядок дня вопросе разоружения белых банд и вооружения пролетариата необходимо занять отчетливую принципиальную позицию.
Успешность борьбы, несомненно, зависит от участия масс. Широкие массы пролетариата понимают, что победа не может быть достигнута одним только наступлением героического авангарда. Марксистски мыслящая партия отвергает такую детски-наивную концепцию. Но, выдвигая лозунг разоружения белогвардейцев и вооружения пролетариата, мы должны суметь внушить рабочему классу, что он сам является субъектом борьбы. Мы должны отказаться от иллюзии переходного правительства, которое было бы столь наивно, что предоставило бы нам возможность действовать легальным парламентским путем или позволило бы нам более или менее искусным маневром обойти позиции буржуазии, легальными мерами овладеть всей технической и военной машиной, находящейся в ее руках, беспрепятственно вооружить рабочих и затем дать сигнал к борьбе. Вот, поистине, детская, легкомысленная концепция.
Мы твердо убеждены в том, что Итальянская Партия никогда не начнет открытой борьбы, располагая несколькими сотнями или несколькими тысячами вооруженных коммунистов. Мы убеждены, что в движение должны быть вовлечены широкие массы.
Проблема вооружения пролетариата может быть решена только революционными средствами. Можно, конечно, воспользоваться ослаблением натиска фашизма, чтобы приступить к формированию пролетарской гвардии. Но мы должны отвергнуть иллюзию маневра, при помощи которого мы будто бы сможем неожиданно овладеть техническим аппаратом буржуазии, ее вооруженной силой и связать руки нашим противникам прежде, чем атаковать их.
Борьба против этой иллюзии, обрекающей пролетариат на революционную спячку, не есть терроризм, а чисто марксистская и истинно революционная точка зрения.
И мы отнюдь не собираемся быть кучкой избранных коммунистов, намеревающихся путем выступления этой маленькой группы перевернуть общественный строй.
Мы, напротив, стремимся к руководству пролетарскими массами, к единству выступлений пролетариата, но мы хотим также учесть революционный опыт итальянского рабочего класса — он говорит нам, что поражение неминуемо, если борьба ведется под руководством разнородной по своему составу партии (будь это даже массовая партия) или случайной коалиции партий.
Мы стремимся к объединенному выступлению рабочих и крестьян, но генеральным штабом, твердой рукой, направляющей действия этой армии, должна быть коммунистическая партия.
Так, и только так, ставится вопрос.
События могут пойти различными, более или менее сложными путями, но уже теперь имеются налицо предпосылки, позволяющие начать агитацию за коммунистическую партию, как вдохновительницу и руководительницу всей революции, заявляя при этом открыто, что нам придется покончить также со всеми антифашистскими оппозиционными партиями.
Пролетариат должен быть готов к тому, что в момент, когда его продвижение к власти вновь повиснет угрозой над итальянским капитализмом, все буржуазные и социалистические элементы объединятся с фашизмом: таковы, именно, перспективы ожидающей нас борьбы.
В заключение мне остается сказать несколько слов о фашизме, как явлении интернациональном, исходя из практики фашизма в Италии.
Я думаю, что фашизм проявляет тенденцию к распространению также и в других странах. Вероятно, что итальянский фашизм даже оказал поддержку аналогичным движениям в Болгарии, Венгрии, быть может, также и в Германии. Если уроки итальянского фашизма и должны быть учтены Мировым пролетариатом в предположении, что подобное фашизму движение может возникнуть где-нибудь в другой стране, — тем не менее, необходимо вспомнить некоторые специальные условия, благодаря которым Италия стала родиной столь грозного фашистского движения. Среди этих условий особо важную роль играет национальное, религиозное и государственное единство Италии.
Я полагаю, что эти факторы необходимы для мобилизации промежуточных классов общества вокруг фашизма. Для осуществления этой, так сказать, мобилизации чувства нужно было полностью использовать национальное и религиозное единство.
Для образования же сильной фашистской партии в Германии значительным затруднением являются религиозные различия, а также наличность национальных оттенков и даже сепаратистских тенденций.
Особенно благоприятным условием для развития фашизма в Италии является то обстоятельство, что в этой стране победительнице чрезмерно развита шовинистическая идеология, хотя выгоды победы и не особенно ощутительны.
Другое немаловажное условие имеет внутреннюю связь с поражением пролетариата. Промежуточные классы некоторое время выжидали, окажется ли пролетариат способным к победе. Когда же они увидели бессилие революционных партий пролетариата, они сочли возможным играть самостоятельную роль, взять власть в свой руки. Вот этим то моментом и воспользовалась крупная буржуазия для мобилизации этих элементов общества в своих интересах.
Учитывая эти данные, я полагаю, что в других странах нем еще столь явно выраженного фашизма, как итальянский, иными словами, нет единого движения имущих классов, мобилизующих значительные массы промежуточных слоев и мелкой буржуазии для защиты своих интересов.
Тип фашизма в других странах отличен от итальянского. Его можно охарактеризовать, как мелкобуржуазное движение, в известной мере оформленное и организованное, ярко реакционное по своей идеологии, но не спаянное так неразрывно с крупной индустрией, а особенно с аппаратом государства. Это движение может быть связано и с партиями крупной промышленной и аграрной буржуазии, но в то же время промежуточные классы и мелкая буржуазия играют в нем более самостоятельную роль, чем в Италии.
Это движение, несомненно, враждебно пролетариату, но несравненно менее опасно, чем фашизм в его итальянской формации.
Вопрос о нашем отношении к этому мелкобуржуазному движению следует считать, с моей точки зрения, окончательно решенным: нелепо было бы думать о каком бы то ни было союзе с ним. Ведь, это движение образует ту почву, на которой можно вести политику контрреволюционной мобилизации полупролетарских классов. И было бы чрезвычайно опасно повести пролетариат по этому руслу.
Вообще говоря, в других странах вперемежку с «эрой демократии и пацифизма» можно ждать появления режима, аналогичного итальянскому фашизму, разумеется, с характерными особенностями, присущими данной стране. Реакция и наступление капитала еще некоторое время не будут иметь единого руководящего центра и будут связаны с разнородными группами, участвующими в борьбе против пролетариата.
Много говорят об организациях итальянского фашизма вне пределов Италии. Эти организации созданы итальянской буржуазией, эмигрировавшей за границу. В порядке дня стоит также вопрос о суде международного общественного мнения, о моральной кампании цивилизованных стран против итальянского фашизма. Полагают даже, что священное негодование иностранной буржуазии станет оружием ликвидации фашистского движения.
Коммунисты и, вообще, революционеры не могут поддерживать иллюзий, основанных на вере в демократическую и моральную чувствительность иностранной буржуазии. Мы хорошо знаем, что там, где пока еще в ходу политика левого пацифизма, без всякой щепетильности будут применены фашистские методы действия. Мы знаем также, что международный капитал может только радоваться выходкам фашистов в Италии, террору, направленному против рабочих и крестьян.
В борьбе против фашизма мы рассчитываем только на революционный пролетарский Интернационал. Перед нами проблема классового характера. Мы не станем взывать к сочувствию иностранных демократических партий и организаций тупоголовых лицемеров, вроде «лиги в защиту прав». потому что мы не хотим нести никакой ответственности за иллюзию, что они, будто бы, существенно отличаются от фашистов, и что иностранная буржуазия, якобы, неспособна обратить на головы рабочих и коммунистов тех же жестоких преследований, как фашизм в Италии.
Вот почему мы полагаем, что восстание против фашизма и международная кампания против террора в Италии будут осуществлены исключительно революционными силами. Рабочие всех стран должны подвергнуть бойкоту итальянских фашистов. Наши итальянские товарищи, подвергнутые изгнанию и нашедшие убежище за границей, окажут немалое содействие этой борьбе, этому формированию международной антифашистской атмосферы.
Эти явления реакции и террора в Италии подымут волну классовой ненависти, классового контрнаступления, которое мощно двинет нас к объединению революционных сил в между- народном масштабе, к мировой борьбе против международного фашизма и всех видов буржуазного гнета.
Our view that “the most damaging thing produced by fascism was having provided the justification for antifascism” is well-known.
Marxism interprets the word ‘Fascism’ as denoting a form of government which capitalism adopts when it finds itself in particular difficulties. It is adopted when the proletariat becomes a real threat to the very existence of capital; when the bourgeoisie has to set aside and bury its differences, temporarily abandoning the mask of democracy; and indeed, the function of parliament has only ever been to represent the various factions of the dominant classes. When needs must, in order to protect their class as a whole, the cruel and ruthless executioners of the working class are unleashed to have their day.
The tendency of Capital is to become ever more concentrated, and a new form of government is adopted in conformity with the gigantic and destructive capitalist machine which results. The two things are connected: concentration is a response to the falling rate of profit, and is implemented through successive mergers although profits continue to decline. The inevitable result is an ever increasing pressure on the whole of society, and this is exerted both directly by organising an increased exploitation of the workers, and through the fact of the existence of the millions of unemployed expelled from the productive apparatus.
It is under these circumstances that the latest forms of nationalism and racism have developed. The emergency bourgeois government – the fascist government – demands unquestioning faith in the nation (with the latter having become a paltry substitute for the true global community) and at a terrible cost to those who don’t come up to the required standards of national and racial “purity”. As far back as the 18th century Dr Johnson would write that “patriotism is the last refuge of the scoundrel”. Today that is still undeniable, although we’d prefer to say it is the last refuge of the defenders of capitalism… and of its wars. More and more the nation is becoming an institution whose one aim is to imprison and oppress the proletariat within its borders. Meanwhile, the business dealings of capitalism know no frontiers. It is known, for instance, that many influential English capitalists had shares in Krupps during the 2nd World War, a fact which some say caused even more damage to the country than the actual German bombs themselves. Where-ever there is money to be had, and surplus value to extract, there will we find capitalism.
Indeed, what better way to make proletarians forget they belong to an international class than to disguise bourgeois States as ‘nations’? The workers are lined up on the war fronts, and then they slaughter each other in their millions. War is capitalism’s drastic solution to the problem of over-population, capitalism’s way of regulating population.
The workers in the trenches have often recognised the soldiers in the enemy trenches as being exploited just like themselves, and to such an extent that episodes of fraternisation have occurred despite rigidly enforced war censorship. But bourgeois propaganda continues to terrify us with the German, Arab, Jewish, and fascist menace, or indeed the “communist” or “bourgeois” menace, describing the violent atrocities of which the enemy is capable.
In opposition to this annihilation of international class power the Bolsheviks responded by offering immediate peace terms and withdrawing workers from the front during the 1st World War, even at the expense of territorial loss.
The anti-fascist movements played their part in this anti-revolutionary operation by providing the banner under which the 2nd World War would be fought, in the name of which millions of proletarians were massacred. Even the so-called left parties and trade-unions, which claimed to be representing the working class, declared themselves to be democratic and anti-fascist. But despite what they said, these movements were entirely directed towards dispersing the potential inherent in the class and getting it to directly support capitalism by supporting the principle and practice of democracy, since the latter is inseparable from capitalism.
It is an ignorance of dialectics which prevents them from understanding that both fascism and democracy are forms of bourgeois government, proper to different periods and places, and responding to diverse contingent necessities of capitalism. This is shown by historical evolution which sees the spread of the fascist model, even if it is dissimulated under a democratic veneer. Meanwhile democracy itself actually becomes the dictatorship of one party, or several parties with the same identical anti-proletarian, conservative programme. All that remains of democracy is just financial investments in the electoral circus
If we are asking the workers to desert the anti-fascist movements it isn’t because we deny the necessity of responding to the cowardly violence of fascism, but because we believe that the latter’s real power resides not in its thuggish ‘squads’ but in the real and continuous protection which democracy and the alliance of all the bourgeois fractions are prepared to give it. The proletariat doesn’t have the option of “choosing” between democracy and fascism because they are the same thing: fascism is the unscrupulous and extra-legal armed wing of democracy, and democracy is the “velvet glove” of fascism.
In any case, the living conditions workers have to endure are no better under the democratic regimes: they are no more secure on a day to day basis and their tomorrow is just as uncertain, they are just as worried about being evicted from their homes, just as liable to fall prey to spiralling debts and having to work longer and longer hours to pay them off. The proletariat in this society has one choice before it: either submission, or engaging in the struggle for its own class objectives, separate from and opposed to each and every bourgeois and petty-bourgeois faction.
The Civil War as the key moment in the subjugation of the black and white proletariat to the requirements of a rapacious bourgeoisie.
A War of Long Duration
After the bombardment of Fort Sumter – which can be considered as having given the North an initial advantage, since the South appeared as aggressors, therefore silencing those in the North who were opposed to the war – the rush to arms was enthusiastic, with both sides convinced, for different reasons, that the war would not last long.
Recruitment was initially dependent on volunteers, who would flock to both camps in considerable numbers, but by the second year of the war conscription had already been introduced, particularly in the South. In the North the system didn’t take definite shape until 1863.
Since there could only be a quick resolution to the war in the East, with the fall of one of the two capitals, it was here that attention would therefore be focused in the summer of 1861. In the North public opinion was clamouring for a decisive victory, not least because most of the troops were only enrolled on three-month terms, giving an idea of how long Washington thought the war would last. “Forward to Richmond!” was the battle-cry of politicians and hack journalists alike; the battle-cry, that is, of those who thought they would be travelling there in carriages or trains, not marching, or languishing in trenches. But they would have to wait a few years: the battle which took place on July 12th 1861 at Bull Run in Virginia saw the North soundly defeated, even if it was little more than skirmish compared to the ones which followed.
The Northerners dug themselves in around fortified Washington to take stock of the situation. For Lincoln, at least, defeat be transformed into victory insofar as it confirmed Congress’s determination to press forward to victory. Lincoln was allowed to float a huge 400 million dollar loan, and enrol 500,000 volunteers for either a 3 year term or for the duration of the war. Apart from parties, frondes and interest groups, this was the way the bourgeoisie would express its unitary determination to achieve its economic and political objectives.
Even if there was contact between the rival armies in Missouri, in West Virginia and in the peninsular to the South-east of Richmond, as well in Virginia itself, the rest of the year would roll by without further major engagements. The North would also deploy its overwhelming naval superiority to impose a blockade and would conquer a certain number of coastal forts and islands.
What should be done? For the Southerners the decision was relatively simple: whilst defending themselves from attack, they needed to bide their time and allow defeats, attrition and pressure from the foreign powers to convince public opinion in the North that the war wasn’t worth continuing. But for the North, which had set itself the task of defeating an enemy occupying a limitless territory which could count on a massive population, there was nothing for it but to attack. But where?
Winfield Scott, the General-in-chief of the Northern forces, predicted it would take a war of three years at least, with heavy losses, to subdue the South. Along with the naval blockade, he considered driving down the Mississippi as a primary objective. In Northern hands it would effectively separate the South from the West, and the South would be slowly strangled due to its isolation, lack of supplies and the military pressure exerted on it from all sides. Due to these characteristics, Scott’s plan would become known as the «anaconda plan,» and although it had its weak points, it was better than many later ones. Lincoln, after Bull Run, didn’t want to modify it that much, but when McClellan was entrusted with the command later on this would force a change of direction. McClellan saw the East as the one spot where pressure needed to be applied to crush the rebellion, whereas the West he saw as a very secondary theatre of war. And on this basis he directed his next campaign. In fact Richmond had a psychological rather than a strategic value: if the city fell, the Southerners could retreat into their limitless hinterland and choose the time and the place from which to launch their counter-attack.
In any case, war was continuing. In the West the Southerners occupied Columbus, a city in Kentucky, leading the State to abandon its neutrality and definitely side with the North. The North would then counterattack in the same zone with a series of attacks on cities and fortified positions, with the consequence that the Southerners abandoned the State in February 1862. The commander in the west was actually Halleck, but later history would consider Grant as the military star of the age.
A good description of this campaign can be found in an article by Marx from March 27, 1862, which also gives his opinion on the general strategy of the war. A communist, sat in a library in London, would see more clearly than the generals strutting around the battlefields equipped with all the available information: “In densely populated and more or less centralised states there is always a centre, with the occupation of which by the enemy the national resistance would be broken. Paris is a brilliant example. The slave states, however, possess no such centre. They are sparsely populated, with few large towns and all these on the seacoast. The question therefore arises: Does a military centre of gravity nevertheless exist, with the capture of which the backbone of their resistance will be broken, or are they, just as Russia still was in 1812, not to be conquered without occupying every village and every plot of land, in short, the entire periphery?
“Cast a glance at the geographical shape of the secessionists’ territory, with its long stretch of coast on the Atlantic Ocean and its long stretch of coast on the Gulf of Mexico. So long as the Confederates held Kentucky and Tennessee, the whole formed a great compact mass. The loss of both these states drives an enormous wedge into their territory, separating the states on the North Atlantic Ocean from the States on the Gulf of Mexico. The direct route from Virginia and the two Carolinas to Texas, Louisiana, Mississippi and even, in part, to Alabama leads through Tennessee, which is now occupied by the Unionists. The sole route that, after the complete conquest of Tennessee by the Union, connects the two sections of the slave states goes through Georgia. This proves that Georgia is the key to the secessionists’ territory. With the loss of Georgia the Confederacy would be cut into two sections, which would have lost all connection with one another. A reconquest of Georgia by the secessionists, however, would be almost unthinkable, for the Unionist fighting forces would be concentrated in a central position, while their adversaries, divided into two camps, would have scarcely sufficient forces to put in the field for a joint attack.
Would the conquest of all Georgia, with the seacoast of Florida, be required for such an operation? By no means. In a land where communication, particularly between distant points, depends much more on railways than on highways, the seizure of the railways is sufficient. The southernmost railway line between the States on the Gulf of Mexico and the Atlantic coast goes through Macon and Gordon near Milledgeville.
The occupation of these two points would accordingly cut the secessionists’ territory in two and enable the Unionists to beat one part after another. At the same time, one gathers from the above that no Southern republic is viable without the possession of Tennessee. Without Tennessee, Georgia’s vital spot lies only eight or ten days’ march from the frontier; the North would constantly have its hand at the throat of the South, and, at the slightest pressure, the South would have to yield or fight for its life anew, under circumstances in which a single defeat would cut off every prospect of success.
From the foregoing considerations it follows:
The Potomac is not the most important position in the war theatre. The seizure of Richmond and the advance of the Potomac army further south – difficult on account of the many rivers that cut across the line of march – could produce a tremendous moral effect. From a purely military standpoint, they would decide nothing.
The outcome of the campaign depends on the Kentucky army, now in Tennessee. On the one hand, this army is nearest to the decisive points; on the other hand, it occupies a territory without which secession cannot survive. This army would accordingly have to be strengthened at the expense of all the rest and the sacrifice of all minor operations (…) On the contrary, should the anaconda plan be followed, then, despite all the successes gained at particular points and even on the Potomac, the war may be prolonged indefinitely, while the financial difficulties together with diplomatic complications acquire fresh scope”.
We will see that the road to victory for the North was precisely that, even if it was a strategy applied only partially and two years late. But that is to run ahead of ourselves.
In the spring of 1862 the Confederates were in a tragic position. After winning a few battles they had spent the winter basking in past victories. The Northerners, on the other hand, had passed the winter of undeclared truce (the last of them) forming regiments, founding cannons, and organising the logistics required for armies of tens, if not hundreds, of thousands of men.
The Offensive that had got underway in January in Kentucky had “liberated” the State. The northern march had continued southwards, and on February 25, Nashville, the capital of Tennessee, had fallen. Other victories were attained in trans-Mississippi, in Arkansas and in New Mexico: a minor theatre, inhospitable and sparsely populated, where armies of reduced dimensions operated, but important nonetheless as a supply centre for the South.
After other important coastal conquests by the North, their luck seemed to have run out when suddenly a new and deadly weapon appeared in the bay of Norfolk (in southern hands but blockaded by the North): a battleship. This was the Merrimac (re-christened the Virginia) a wholly new concept in ships, impenetrable to the cannon shot then available and therefore able to get alongside war ships and sink them at its leisure. It should have given them an advantage capable of breaking the Northern blockade, but the northerners were working on a similar, possibly better, ship, the Monitor; which just a day after the attack by the Virginia would reach the bay of Norfolk where a fierce, but indecisive, duel ensued.
But in the West success continued to elude the South. An attempted counter-attack in Tennessee would lead to a bloody battle at Pittsburgh Landing. Grant was attacked whilst awaiting the rest of his army, but partial defeat would be transformed into a clear victory, and the Southerners were forced to retreat to the south of the Mississippi State border.
Meanwhile, another offensive would aim to gain control over the great river, mostly by deploying the river fleet, supported on land by the infantry. Bit by bit the forts and cities on the river would succumb; and when to avoid being outflanked the Southerners were forced to abandon Memphis, the Northern navies would descend hundreds of miles South. Memphis fell on June 6th. But already on April 25th, thanks to an extremely audacious action by Admiral Farragut’s naval squad, an even more important city on the river delta had fallen: New Orleans. The Northerners had then headed upstream, taking up a position next to the apparently insuperable fortifications at Port Hudson. Meanwhile, the river fleet which in June would follow the course of the Mississippi downstream would be brought to a halt about two hundred miles due North at Vicksburg, where formidable defences had been set in place by the Southerners. They couldn’t do otherwise; the loss of the father of rivers would mean the detachment of the States on the other side of the river, with consequences we have already described. Thus, for the time being, a communicating door with the West remained open for the Southerners, a link they couldn’t afford to lose.
In the East, leadership of the northern troops, firstly of the Army of the Potomac then of the whole of the Northern army, had been entrusted to McClellan, a grizzled and conceited organiser who dedicated himself to constructing an army whose enormity, it was thought, would make it invincible. But the general seemed reluctant to use it, and only deployed it when given explicit orders to do so by Lincoln. Faithful to his vision of a concentrated attack on Richmond, McClellan conceived a plan of attack that foresaw disembarking troops to the southeast of Richmond, on a peninsular defined by the estuaries of the York and James Rivers. From there his intention was to move his huge army towards Richmond, which would be conquered by means of a textbook siege. Luckily for the Southerners, McClellan was in no hurry to fight and his army moved off very slowly. In fact, having once disembarked, the Northerners, instead of throwing themselves in forced stages on Richmond, chose instead to lay siege to Yorktown. Getting the batteries ready to invest the city took a month, and not surprisingly, the day before the bombardment started, the Southern garrison craftily slipped away, and abandoned the city.
The delay allows Lee, the new commander in chief of the Southern army, to gather an army that isn’t the equal of the Federal one but can nevertheless forcefully oppose it. Thus the fall of Yorktown and the port of Norfolk, in itself positive, is counterbalanced by the territory left to the Confederates, who led by Jackson attack in West Virginia and threaten Washington. Federal troops are sent north, weakening a still powerful army, which nevertheless still has 125,000 troops after the division. But they aren’t enough for McClellan, who has a curious propensity of always vastly overestimating the enemy’s strength. Therefore, when attacked by Lee in the Seven Days’ battles (25 May to 1 June) he retreats to the bridgehead; here McClellan decides to re-embark his army, which emerges relatively unscathed, in marked contrast to the Confederates whose victory costs them enormous losses. But if Lee saved Richmond, McClellan expended enormous resources and achieved nothing. In fact the Southerners are given the opportunity to counter-attack, which passes into the second battle of Bull Run and carries Lee’s army up into Maryland. Here on September 17 the Battle of Antietam takes place, without winners or losers, but Lee is forced to fall back to the south.
For Marx this Federal success is extremely important and decides the outcome of the war, not least because of its effects on the battle of Perryville (Kentucky) in the following month. If the Southerners had won at Antietam, their push into Kentucky would have had far greater impact. From there, just by crossing the River Ohio and pushing forward into the eponymous State, they could have split the North in two. In a nutshell, it is almost the reverse of the tactics that Marx hoped the North would follow in his article of March 27. He is well aware of the limitless technical and economic power of the North, but knows too there is no certainty, at that point, about the attitude of the border States, nor of the European powers: the military collapse of the Union could have forced it into making a peace settlement favourable to the South.
McClellan is now replaced by Burnside, who attempts to launch an attack on Richmond from Fredericksburg, a city on the river Rappahannock. There Lee draws up his army, and from an impregnable position, on December 13, the Southerners massacre the soldiers of the Union, wave upon wave of whom are sent to die without prospect of success (12,000 dead). The Northerners fall back, Burnside is sacked (although his style of butchery would be imitated, on both sides, by every general after him), and in Virginia there is a transition to trench warfare. The Southerners, meanwhile, have started too think maybe they can win.
In the West, unlike in the East, the advance of the federal troops is constant, despite the occasional setback. Halleck is recalled to Washington and appointed general-in-chief, and the army of the West is divided in three; a factor which would weaken it, temporarily, until its command was entrusted to Grant.
The Northern advance is held up in Tennessee by a Southern counter-attack (Battle of Chattanooga) that is soon halted however and forced back to Perryville on October 8, after Grant in his turn had won at Corinth. There is a final bloody battle at Stone’s River, in Tennessee, and between 31 December and 3 January the Southerners once again have to abandon the State.
The Crucial Year
Vicksburg, the river fortress, necessarily becomes a primary target, but it requires repeated campaigns, three of which fail due to the stronghold’s particularly advantageous position, high above the water and in a predominantly marshy area. Finally, in a rapid outflanking manoeuvring, which daringly take the risk of getting trapped behind enemy lines, Grant manages to lay siege to the city, which capitulates on July 4 1863. Port Hudson suffers the same fate soon afterwards, and as well as bringing the entire course of the Mississippi under their control, the victory would yield the northerners an additional 36,000 prisoners.
In the East, command of the Northern army passes to Hooker, and he too ends up being defeated by Lee on the outskirts of Fredericksburg (Chancellorsville, 2-4 May). We need however to remember that the balance of dead and wounded in these battles wasn’t always in favour of the victor; on the contrary, sometimes the price of victory was an ample blood tribute. Therefore in every battle, barring few exceptions, the North was at a considerable advantage compared to the South due to its numerical superiority and populous hinterlands. Hence, when Lee decided to make another attempt to invade the North, he couldn’t have expected to face a weakened army. And at Gettysburg, in Pennsylvania between the 1st and 3rd of July, there was the umpteenth massacre of infantry by the artillery, after which Lee’s army, repelled with heavy losses, was forced to abandon the field and return to Virginia, from whence it would never emerge again.
After the resounding victory at Vicksburg, the year 1863 ended favourably for the North in the West as well. An impressive Northern offensive succeeded in occupying Chattanooga, an important city on the border with Georgia. But about twelve miles south of the city, on the banks of the Chickamauga Creek, the Southerners waited for Rosecrans and his Army of the Cumberland. There the latter was defeated, but, as so often was the case, not annihilated or dispersed. The battle was an extremely bloodthirsty one, one of the bloodiest of the war with the North’s casualty list running to 12,000 and the South’s to 19,000, amounting to 25% of the troops deployed. Rosecrans fell back to Chattanooga to hold out there.
Before achieving another Vicksburg, however, the federals were rescued by two armies under the direct leadership of General Grant, now commander in chief of the troops in the West, and after a battle before the gates of the city, on 23rd to 25th of November, the Southerners were forced to fall back to the South.
The war was now turning in the North’s favour, but that didn’t mean it would soon be over. In the expectation that war weariness would finally overcome the North, the Southerners can still expect to hold out in their unlimited fastness for some time to come. A strategy of conquest is therefore required and, above all, destruction of the enemy army – the one true condition of victory considering the vast dimensions of the confederate hinterland.
Lincoln now has Grant take command of all of the federal armies; the lieutenancy-general, a post that previously only Washington had ever assumed. Grant’s plan is simple, in fact the very one Marx had suggested a couple of years earlier: to attack with a strong army from Tennessee in the direction of Georgia, head for the sea and split the Confederation into two parts, head back north to rejoin the Army of the Potomac and force the Southerners to fight with the possibility of being destroyed in the process. But Grant hasn’t read Marx properly, and continues to favour the Virginian front, with the result that enormous forces, better employed elsewhere, are tied up there. The North however is so rich in all respects that it can allow waste. Especially of human life.
In the east, the attack is developed in three arenas: Shenandoah Valley; Central (River Rapidan); South (peninsular). Clearly the principal arena is the central one, and the first encounter is fought in a stretch of land known as the Wilderness on the 5-6 May 1864. It is an extremely bloody affair, as is by now the norm, and the Northerners are stopped. Grant prefers not to persevere and moves south. This forces Lee to move off quickly in order to head him off and to take up advantageous positions, which he does at Spotsylvania, where there is another huge massacre between the 9th and 19th of May. Another stalemate, another sideslip to the south by Grant; Lee once again forms up on unassailable positions and meets him in battle at North Anna on the 23rd; yet again Grant disengages himself to the south, this time moving menacingly close to Richmond. Lee lines up at Cold Harbour and Grant concentrates all his forces there. However Lee too has to deploy all of his forces and, unlike 1862, instead of sending detachments to menace the northern rear he has to recall all forces available to him, even from other theatres. It is at this point that Sherman in the west sets out on his march on Atlanta.
On June 3 Grant attacks, and his forces are beaten back (7,000 dead and wounded in one day) in a battle that would earn him the highly appropriate nickname of “butcher”. Meanwhile further north, in the Shenandoah Valley, the northerners led by Sheridan destroy the southern army facing them and threaten to encircle Richmond, forcing Lee to dispatch troops against them. Grant makes another skilful sidestep to the south and invests Petersburg, a city to the south of Richmond that forms part of its defensive system (13-8 June). Lee, taken by surprise, gets pinned down manning the city’s defences, and there he would stay for almost a year, defending the southern capital from the northern army that slowly but inexorably tightens its grip on the city. But worst of all, the possibility of carrying out those manoeuvres that had been his strength in the preceding years is precluded.
The only place with any room for manoeuvre is the Shenandoah Valley, despoiled by the northerners. In the month of July, General Early heads up the valley into Maryland and threatens Washington, but it is a threat that no longer inspires fear. He doesn’t achieve what Jackson achieved in ’62, which was forcing the North to send significant troop numbers back to defend the capital and thereby weakening the main front facing Richmond. Early thus re-enters Virginia having achieved virtually nothing; he however continues his harrying actions until Grant gives Sheridan the task of hunting him down.
The “March to the Sea”
On 4 May 1864 Sherman’s operations in Georgia begin, setting out from his base in Chattanooga. Facing him is the Army of Tennessee under the command of Joseph Johnston. The superiority of Sherman’s forces allow him to carry out continuous outflanking actions on the confederate positions, and in order to avoid being surrounded, the confederates have to continuously retreat, or accept battle under conditions which put them at a clear disadvantage. Once Sherman attacks one of these entrenched positions, he gets pushed back with losses; but then Johnston has to retreat, and then again and again, all the way to Atlanta. It is basically a repetition of Grant’s advance in the east: at last the federals have learned to exploit their superiority in men and equipment.
On 17 July, Hood replaces Johnston because of unhappiness in the South about the old general’s temporising tactics, but it is a serious mistake. Johnston, who had had no option but to retreat, had in fact significantly slowed up the progress of the Union’s army, which had only advanced 140km in two and half months: and he had achieved all that with little over half the number of combatants as the northerners, and with his forces incurring no major damage; a minor masterpiece. Hood on the other hand has no qualms about giving battle before Atlanta, and he suffers heavy losses. In the end Sherman tries another outflanking movement and Hood has to abandon Atlanta, which is occupied by the Federals on 2 September.
In 1864 victory smiles on the North at sea as well: in August, Farragut’s boats take Mobile, Alabama, last of the major ports left to the South. And as regards another thorn in the side of the Federals – the confederate commerce raiders – things also start to improve: on 19 June the famous Alabama is sunk in the English Channel; in October, in defiance of international conventions, the Florida is boarded when riding at anchor in the port of Bahia. Brazil wasn’t Great Britain, and conventions only get respected when there is someone around capable of punishing transgressors (and, those presently in charge in the “land of the free, home of the brave” are providing us with plenty of fresh examples of the validity of this axiom).
Meanwhile, in Virginia, the struggle between the armies of Grant and Lee continued. Holed up in Richmond and Petersburg, which he cannot afford to abandon, even if tactically it might have been the best option, Lee still has some room for manoeuvre, with Early’s troops, in the Shenandoah valley. But Sheridan gets put in charge of closing down this front as well, and in August he organises the Army of the Shenandoah. Grant’s orders are not just to destroy the enemy’s army, but also to devastate the valley and render it unserviceable to the Confederates. And not only to the regular army, but also to the bands of partisans, which although present in several States are particularly active in the valley, commanded by a southern officer by the name of Colonel Mosby. And partisan bands operating behind enemy lines, with the aim of keeping a substantial part of the enemy forces occupied, would prove to be another original feature of the Civil War seen in later wars. Thus Sheridan advances south, harrying the Confederates, who he regularly defeats along the course of the river thanks to his overwhelming numerical superiority.
Following his route isn’t difficult because everywhere it is marked with dense columns of smoke that fill the entire valley. That is how General Sherman puts into practice Grant’s order to «devastate the whole area so thoroughly that a crow flying across over the valley would have to carry its own rations.» With ruthless efficiency the unionists torch the farmhouses, the cattle sheds and mills; destroy the harvests, hay lofts and even stocks of wood laboriously accumulated for the winter; sequester and carry away livestock and slaves, and arrest and imprison all men below fifty years of age. Dwellings are supposed to be excluded from this fate but in fact, whether in reprisal against actions taken by the partisans or due to individual soldiers under the influence of drink or after war booty, they get burned down as well and the unfortunate occupants are left roofless, only to swell the lines of fugitive poor which the federal vanguards propel before them along the roads of the once fertile valley, now reduced to a desert.
With the approach of autumn, Sheridan retreats about half way up the valley. On 19 October the Southerners mount a surprise attack on the federal encampments at Cedar Creek, but eventually, thanks partly to the timely return of Sheridan from Washington, they are defeated and fall back. At this point, in the valley that in previous years the confederates had witnessed so many brilliant victories, it is all over for them as well.
Sheridan and Sherman’s successes allow Lincoln to be triumphantly re-elected in the second presidential ballot (8 November), defeating a recycled McClellan. But Lincoln’s main victory is over the radicals in his own party who, as we will see later on, are getting increasingly active.
If we now retrace out steps a bit, and return to the western front, we see Sherman ordering the evacuation of Atlanta on 7 September. Hood has decided to abandon a frontal assault on Sherman’s troops and decides to head north and invade Tennessee and Kentucky, hoping to be followed by Sherman. But times have changed; the numerical superiority of the northerners allows them to split their forces, and two armies of the West are formed: a smaller one, under Thomas’s orders, is sent to stop Hood in Tennessee, the other one, under the command of Sherman himself, is assigned to attack Georgia and the Atlantic States, with the aim of then heading back north towards Virginia.
Sherman’s main problem is his supply lines, which are far too long. The solution is to accumulate as much equipment and supplies as possible, and supplement that by living off the resources of the territories they cross. It is a bold decision having the army burn its bridges, forcing it to press on to victory or destruction; a repetition, on a grander scale, of Grant’s victorious manoeuvre at Vicksburg. And it is also a ruthless decision to have the full weight of the war descend on the civilian population, as Sheridan had already done in the North. The first of these measures is actually taken in Atlanta, which following the evacuation is razed to the ground to prevent it serving as a base for an improbable confederate counter-attack.
On 16 November the army sets out on the famous “March to the Sea”. But this isn’t so much an offensive, considering it wasn’t facing an actual army, but rather a triumphal descent towards the underbelly of the Confederation. For the advance the army was divided into four columns, which would devastate and destroy all before them over a broad 100-kilometre front. Once again, the troops’ good behaviour was not a high priority. On 21 December the port of Savannah is occupied. For the confederates, the loss of Georgia isn’t compensated by successes on other fronts: in Tennessee, at Franklin on 30 November and at Nashville on 15-16 December, the Southern army is defeated in battles which, after desertions had reached epidemic proportions, verge on the suicidal, and it is forced into retreat. But by now one can scarcely talk of an army: Hood resigns.
On 10 January in the New Year, Sherman marches out of Savannah and heads north. Columbia in South Carolina is taken on 17 February, and Charleston on the 18th. Meanwhile the one remaining important seaport, Wilmington in North Carolina, is taken by sea on 15 February, and reached by land on the 22 February. Whilst Sherman puts the hated South Carolina to fire and sword (in the northern collective imagination the State was considered the biggest warmonger of them all, and the one from which the secession had originated) the scattered southern forces are reunited in North Carolina, and their command restored to Johnston. Here Johnston makes a vain attempt to stop the Federals, but his temporising abilities are of little avail against such overwhelming forces. Meanwhile, in the valley of the Shenandoah, Sheridan disperses the remnants of the southern forces under Early’s command, and takes his cavalry before Petersburgh: Grant launches an enveloping attack (Battle of Five Forks, 29-30 March) and on April 2nd, an attack on the entire front. Lee, not wishing to be encircled, is forced on April 3rd to abandon the city, and Richmond along with it. Grant’s army pursues him and bars his line of march: at Appomattox Court House Lee renounces any last moment resistance, and on the 9th April, he signs the surrender. It is the end, for even if it is just one army surrendering, the South is nevertheless defeated. Soon the other generals surrender to the Federals as well.
The Emancipation of the Slaves
The question of the emancipation of the enslaved African masses, present in large numbers in the southern States, is one that affects events throughout the civil war. It constitutes a causative factor, a phenomenon relevant to the war itself, and a burning issue in the period afterwards.
For Marx and Engels the question of slavery is the central question and root cause of the disagreement between the capitalist and financial North and the agrarian and latifundist South. To their contemporaries, however, who appeared to give little thought to the matter of emancipation, that was not how it appeared. Apart from pro-abolitionist groups operating in the north very few northerners seemed to care much about the lot of the Negroes. Indeed, at the popular level, it seems there was actually more sympathy for Negroes and their emancipation in the South than in the North, at least before the war.
The fact is that the various actors who took part in the events which were unfolding didn’t have a clear understanding of what was happening, and, as is always the case, they acted like puppets, suspended as they were by historical and economic threads woven by the society in which they lived out their lives. About Lincoln we could quote Cromwell’s far-sighted quip: “No-one goes so far as he who doesn’t know where he is going”. In fact the good Abraham spent the last five years of his life contradicting in practice his earlier positions.
Marx, on the other hand, from the first year of the war could see that the question of emancipation was crucial to the outcome of what may be considered the completion of the bourgeois revolution in North America; a revolution which had started in the 17th century, and crossed the Atlantic on the ships of the colonizers; a capitalist development which, dispersed as it was throughout the boundless New World, would take a while to assume its characteristic forms. The so-called American Revolution, i.e. the War of Independence, marked the national emancipation of the American bourgeoisie from the colonial subjection of Great Britain: it is to this that we reduce its social and economic import, both as regards its aims and the way the struggle was conducted, which in fact involved only a very small minority of the American colonists. The Civil War, on the other hand, created the opportunity of completely liberating those productive forces that, according to our doctrine, pave the way to the proletarian revolution. The economic system in the South, and therefore slavery, stood in the way of this liberation. And this explains why Marx and Engels always gave their passionate support to the North.
As early as the beginning of November 1861, Marx wrote: “The present struggle between the South and North is, therefore, nothing but a struggle between two social systems, the system of slavery and the system of free labour. The struggle has broken out because the two systems can no longer live peacefully side by side on the North American continent. It can only be ended by the victory of one system or the other.
“If the border states, the disputed areas in which the two systems have hitherto contended for domination, are a thorn in the flesh of the South, there can, on the other hand, be no mistake that, in the course of the war up to now, they have constituted the chief weakness of the North (…) Anxiety to keep the “loyal” slaveholders of the border states in good humour, fear of throwing them into the arms of secession, in a word, tender regard for the interests, prejudices and sensibilities of these ambiguous allies, has smitten the Union government with incurable weakness since the beginning of the war, driven it to half measures, forced it to dissemble away the principle of the war and to spare the foe’s most vulnerable spot, the root of the evil – slavery itself. When, only recently, Lincoln pusillanimously revoked Frémont’s Missouri proclamation on the emancipation of Negroes belonging to the rebels, this was done solely out of regard for the loud protest of the “loyal” slaveholders of Kentucky. However, a turning point has already been reached (…) Events themselves drive to the promulgation of the decisive slogan – emancipation of the slaves”.
The liberation of the slaves had therefore appeared as a military necessity as well. When later General Hunter made himself promoter of a similar initiative to Frémont’s, the president’s reply was the same. In 1862, however, the inadequacy of the military forces on the one hand, and the threat of a part of the Republican Party to form a third, more radical, party, forced Lincoln to act more decisively. The most determined section of the bourgeoisie had made its voice heard.
“My paramount object in this struggle is to save the Union – announced Lincoln in 1862 – and it is not either to save or destroy slavery. If I could save the Union without freeing any slave, I would do it; and if I could save it by freeing all the slaves, I would do it; and if I could do it by freeing some and leaving others alone, I would also do that” (Letter to Horace Greeley, August 22, 1862). But by the Autumn of 1862, the situation had ripened: the South was showing no signs of giving in, and only at Antietam had Lee’s counter-offensive been stopped by the Unionist army. On the wave of that victory (which some consider a turning point in the war, the beginning of the end for the South) Lincoln issued a first proclamation in which he announced his intention, from January 1st 1863, to liberate all slaves living in areas dominated by the rebels.
According to Lincoln it was a purely tactical measure: “Without the problem of slavery, the rebellion would never have happened – he said – and, deprived of slavery, it can’t continue”. We cannot but agree with this self-evident comment, but it should be remembered that the South wasn’t simply the North, plus slaves. In fact we have seen that slavery was an integral part of the economic social structure in the South, and it was illusory to think that if «the problem» was removed, everything else could go back to the way it was; how true this was would soon become only too evident.
The Proclamation invited the Southern States to re-enter the Union, subject to the emancipation of all slaves, in exchange for an end to the conflict. In some cases there was even compensation offered to cover any economic losses arising from emancipation. And yet the definitive Proclamation, which was issued on 1st January 1863, only included the territories in the hands of the Confederation and not the border States, nor the «liberated areas.» It was nevertheless an extraordinary turn of affairs (Marx considered it «clause-ridden,» but still «historic»).
If we consider Lincoln’s thinking at the time of his inauguration, when, among other things, he had declared his preparedness to accept a 13th amendment to the Constitution guaranteeing the permanency of slavery in the southern States, we can see how individuals count for very little: for the very same person was now calling for a 13th amendment to provide for the abolition of slavery in the Confederate States. But Congress, which was a lot more radical than the president, would go much further than this, and push through a measure prohibiting slavery over the entire territory of the United States. This amendment, ratified eight months after Lincoln’s death in December 1865, represented a significant change to the Constitution.
The Emancipation Proclamation could not be postponed; chiefly because all it did was ratify something that was already happening on the farms and plantations throughout the South. The lack of control over the slaves due to the war emergency, with many whites in uniform, meant there was a general relaxation of discipline, with numerous cases of absenteeism, insubordination and successful escape attempts. And whenever the Federals arrived, the situation would become particularly explosive. Even back in 1862 a law had been passed prohibiting the army from returning runaway slaves to their owners (although the army would end up exploiting the former slaves as auxiliary workers; casually referring to them as «contrabands»). Later on slavery was abolished in the District of Columbia (The city of Washington) and in the Territories, although it was largely a symbolic measure.
The consequence of the Emancipation Proclamation was that Negroes could be enrolled in the Unionist army. But if, on the one hand, this allowed large numbers of highly motivated troops to be admitted, on the other hand it inspired fear. What would the armed Negro do after he had learned to kill whites with impunity? But right from the start all the calls to abstain from violence in areas where the slaves had been liberated would prove unnecessary; and the reality was that episodes of violence were comparatively rare as the process of introducing emancipation gathered pace. The idea of the Negro with a gun therefore slowly started to gain acceptance in the North. Besides, after much hesitation, and far too late, they had decided to arm the blacks in the South as well. Necessity had won out over fear: the Negroes, who in power represented a socially frightening prospect, had in fact rarely lived up to the fears of the whites; class of slaves though they were, they nevertheless found themselves in a myriad of different situations, lacking in mutual contact and leaderless; rarely did they rebel and in general their objective was to eke out a living on their own parcel of land. But it would take the whites many years to understand that fact.
In the South they understood it too late: in the end they realised that the enormous numerical inferiority of their armies was an insurmountable problem; whereas the enemy was using «their» Negroes against the South itself. For some time President Davis, and some of the most eminent military leaders on the southern side, including Lee, had been considering whether to emancipate at least some slaves in order to save the independence of the Confederates. Finally, despite opposition from the confederate Congress, Davis managed to pass a law stating that slaves who enrolled voluntarily in the Confederate army would not only be freed at the end of the war, but also (truly remarkable for the time) receive citizenship and a patch of land. All that whilst the North – Lincoln included – was still thinking of resolving the problem of the freed slaves by deporting them back to Africa.
History would however follow a different path and yet this enrolment of the blacks, apart from being a powerful confirmation of determinism in human history, shows that a revolutionary juncture had been reached: the supreme good for the South was independence, but to maintain it the South would have to gradually dismantle its economic system; gradually substitute it for a system which was remarkably similar to the one it was fighting against. History would thus have taken its course anyway, transcending lines on the map, different coloured uniforms, races, Generals; and also, transcending any ideas and consciousness that the participants may have had of the situation in which they were operating. In the end North America had to be transformed in order to allow the capitalist system to develop in line with the rhythms which world trade and the available resources allowed. And thus it was. By the end of the war, in 1865, almost a million ex-slaves – a quarter of the Southern Negroes – had left the plantations and sought protection from the unionist troops, working afterwards for the army under often extremely harsh conditions, and without pay. Around two hundred thousand Afro-Americans, 80% of them from the confederate states, fought in the ranks of the unionist navy and army, in ‘black regiments’ commanded by white officers. Evidently there were those who were sceptical of the fighting capacity of the ex-slaves, but not for long. Initially they would receive lower pay than the whites, but eventually salaries would be levelled out; the first real and significant equalisation in the history of American blacks. In the army Negroes became literate and subject to the same rules as the whites. They fought with great courage, even if regularly destined for the worst missions; thirty per cent of them never came back, a much higher percentage than the whites.
The White Proletariat
In reality Negroes inspired more fear in the North than in the South. The Democratic Party in particular, in opposition in the North, would exploit the difficulties arising as result of the war to counter-pose the Negroes’ interest in having slavery abolished to that of the white workers, impoverished due to the length of the conflict and by inflation and menaced by the prospect of the appearance of millions of Afro-Americans on the labour market. Although an unlikely prospect, this was nevertheless believed.
As a class, white proletarians had more than enough reason to be fed up with the Republican Party and the government. Class-consciousness, which was starting to develop in the East, was repressed both in the North and the South by constant appeals to patriotic unity, which was preached by the politicians and put into effect with arms. In the course of this «war for liberty,» proletarians who dared to strike, especially in the factories which provided important materials for the war effort, would be faced with well-equipped army divisions; and those who criticised Lincoln would end up in jail without even a hint of a trial. Eventually the number of political prisoners incarcerated would reach 30,000, an eloquent testimony to how democratic the «revolutionary» bourgeoisie really are. Meanwhile the flower of the proletariat went off to die on the battlefields of Virginia and Tennessee.
In the North, the war caused the prices of essential goods to rise sharply, sometimes by as much as 100%. But there was no corresponding rise in wages, and for families in particular, who had found it difficult enough to buy enough food at the old prices, it was very hard indeed. It was one of the many ways in which the bourgeoisie took advantage of the war to enrich itself in a thoroughly shameless manner. Throughout the course of the war, strikes in all trades were relatively frequent everywhere, and this was a factor in the trade-union revival. In fact the shortage of labour gave proletarians a certain amount of leverage. Many women entered factories for the first time; a change frowned upon by their male workmates because they mainly perceived it, because women were paid less, as an attack on the average level of wages. By 1864, despite the war, the presence of the proletariat was making itself felt: there were 200,000 trade-union members, some in national rather than local trade unions which were equipped with their own press organs.
The extension of the strikes prompted the bosses to turn to Congress for help, and they were only too happy to oblige. The Contract Labour Law of 1864 made it possible to employ foreign workers who had undertaken to provide a year’s free labour in exchange for the cost of their emigration. This allowed the capitalists to access workers who were not only low cost but who couldn’t afford to strike. To break strikes the army was used, sometimes to drive workers back into their workplace at the point of bayonets.
Everything was conspiring to make proletarians see the war as one being fought on behalf of the Negro slave, or for the capitalist in his fancy spats; or at least being fought for everyone apart from themselves. In March 1863 a new law on conscription was passed. This allowed drafted men (the system functioned like a lottery, there was no general conscription) to obtain exemption by paying a commutation fee of 300 dollars to the government. For the overwhelming majority who couldn’t obtain exemption – 300 dollars was more than a year’s wages for many workers – it was case of a “war of the rich, fought by the poor”. Nothing new under the sun!
In July of the same year, immediately after the law had come into force, popular rage exploded into open revolt in the cities of the North. In New York an angry mob destroyed the recruitment office; then, for three days, groups of rowdy elements roamed the city destroying public buildings, factories, omnibuses and private houses. The so-called Draft Riots concentrated the blind and disorderly discontent of desperate elements, who unleashed their anger against the rich, and against Republicans, but above all, against Negroes. After sacking the houses of the rich, the mob moved on to torment the latter. An arson attack was launched on an orphanage for Negro children; many Negroes were hung, thrown into the flames, and generally hounded by the mob; many took refuge in Central Park. On the fourth day, troops who had just returned from Gettysburg suppressed the riots. It is thought that the number of deaths resulting from this event, which in the country’s interior history in terms of casualties comes next after the Civil War itself and the attack on the Twin Towers, is thought to be around four hundred. Other revolts, which were less bloodthirsty, took place in several other cities.
Writing about these events soon afterwards in Capital, Marx would declare that emancipation was also therefore a progressive factor as far as the advancement of the class struggle was concerned: “In the United States of America, every independent workers’ movement was paralysed as long as slavery disfigured a part of the republic. Labour in a white skin cannot emancipate itself where it is branded in a black skin”.
For the first time ever, in the annals of our small party, we were in a position to hold our meeting in Viareggio, a town with a strong working class presence in agriculture, in the maritime and shipbuilding industries and with entrenched proletarian traditions; the latter only slightly dampened by the town having become a ‘seaside resort’ in the last century. The meeting would take place within the spacious and tranquil surroundings of a circoscrizione di quartiere, a local ward centre.
As usual the meetings on Saturday and Sunday were quite intense, and given over to the relation of numerous reports, some of them dealing with difficult subjects whose exposition was anything but obvious or straightforward. For now, we will only summarise the topics covered, whilst the full reports will be published in due course in Comunismo or Il Partito Comunista.
These different studies all draw on the collaboration of many comrades, and take place on a time-scale which can’t be reduced to the here and now. Without fear of contradiction we can say that they rely on the work of all current comrades, and of those who are no longer with us as well.
The party’s method does not involve indulging in gossipy ‘spot the mistake’ competitions, the typical “sport” of the bourgeoisie’s ghastly politicians and smarmy intellectuals; for whom, having no further truths or indeed anything worthwhile left to impart, there remains nothing but shouting louder than their fellow puffed up ignoramuses and con artists, or slagging them off with sour ripostes.
But having said that, we don’t mean to imply that the party is immune from making mistakes, that it never gets anything wrong, or, for that matter, won’t make mistakes in the future. Quite the opposite. What we do affirm, nevertheless, is that in order to look after its long-term objectives, the Communist Party must carry out its work in a way that transcends ‘personality worship’ and organisational sectarianism. In a party that has the stamina to attain the Communist historical consciousness of the path which lies ahead, even potential ‘mistakes’ may be useful insofar as they exercise our ‘collective dialectical musculature’ by prompting a deeper investigation of the relevant subjects, and bringing ever new, less investigated implications under the sway of doctrine.
THE CRISIS OF CAPITAL
As is customary at our meetings, there was a presentation to those assembled, about the Great Moribundity’s ‘hospital file’: the result of a lot of hard work, we will only attempt to give a brief overview here of the huge amount of data which was drawn together and elaborated in this report.
The lengthy period running from 1937 to 2005 was covered, concentrating on the big six imperialisms. We are also currently gathering information on China and India so that can be included as well. On the table, the first line for each country in clear type indicates the number of years of the relevant period, the second line, in bold type, indicates the average annual rate of growth of industrial production. (See table in the following Turin Meeting Report).
There is certainly plenty to reflect upon in this vast and evocative panorama of world capitalism, subsoil of all social determinations, great and small, when we look back over these counter-revolutionary centuries of ours, for although our historic enemy may be clearly triumphant on the political level, we see it economically going into inexorable decline.
The most recent periods, shown in italics, are incomplete and therefore only provisional insofar as they haven’t been concluded by peak of maximum growth. In fact some rhythms are even shown in the negative.
What stands out is the great cycle of capitalist aging, which has reduced growth, even in the very powerful capitalisms, to virtually nothing. To show that the glory days of capitalism are clearly over, we need only look at the average rates of accumulation in Italy and Japan in the post-war period (of truly ‘Chinese’ proportions) and compare them with the minimal growth today.
THE REARMING OF THE STATES
Every now and again the media gives us some meagre information on the amount the various States are spending on arms. Over the past year the raw figures (which still show ‘little Italy’ to be one of the world’s prodigal spenders on navy, air force, army and police, etc) are often accompanied by complaints from senior figures in the army about cuts to ‘defence’ spending, or by requests from the so-called “radical left” to limit this expenditure.
If the following statement from a Marxist of the calibre of Trotski is true, as it most certainly is, there is much to be alarmed about: “States do not fight because they are armed. On the contrary, they forge arms when they have to fight”.
Since 1998, following several years of reduction in global military spending due to the collapse of the immense Russian empire, and to the drastic reduction in military spending mainly in that region, but also in the United States, spending has started to rise dramatically. Between 1998 and 2004 the rise has been about 27%, reaching the enormous figure of 1,035 billion dollars, and by 2005 it had gone up to 1,100 billion dollars.
How is this spending divided between the various States?
In general, the data provided by SIPRI, (Stockholm International Peace Research Institute), which are the ones circulated in the press, are calculated in dollars based on the official rates of exchange. On that basis, the division of military expenditure between the 15 States which spend the most, sees, for the year 2005, in first place the United States with an expenditure of 455.3 billion dollars (47% of total world spending), in second place, but lagging far behind, Great Britain spends 47.4 billion at 4.9%; France is third at 46.2 Billion (4.7%); Japan is fourth at 42.4 billion (4.3%); China is fifth at 35.4 Billion (3.6%); and sixth, reunified Germany at 33.9 billion (3.5%). In seventh place is ‘Little Italy’ which, at least from the point of view of military spending, finds a place amongst the ‘big boys’ with 27.8 billion dollars and a not insignificant 2.9% of the world total. Next comes “Putin’s” Russia, at 19.4 billion (2.0%), followed by Saudi Arabia 19.3 (2.0%); South Korea 15.5 (1.6%); India 15.1 (1.5%); Israel 10.7 (1.5%); Canada 10.6 (1.1%); Turkey and Australia with the same 10.1 (1.0%), adding up to a total of 975 billion dollars at 2003 prices.
But if military expenditure is analysed in terms of “purchasing power parity”, that is, taking account not of the official currency exchange rate but of the actual physical quantity of armaments, the situation changes completely and gives a picture which is far closer to the real relations of force between the imperialist powers (still based on SIPRI data).
The United States still remains, of course, in first place, but we see their percentage of world expenditure reduced slightly from 46.7% to 41.4%. In second place it is no longer Great Britain but China, with 14.6% of world expenditure, establishing itself as the upcoming super-imperialist. India is in third place, another Asiatic power in full ascent. Comes next in fourth place is Russia, a country recovering fast from the crisis which followed the break up of the old USSR.
And what is more, in just a very few years Russia has recovered its prior position amongst the world’s biggest sellers of arms. And it is no accident that its biggest customers are China and India.
On the basis of these more accurate criteria, France, the European country highest on the list, followed by Great Britain and Germany, all drop behind Russia.
Japan, whilst fourth in the previous table, now finds itself in eighth place. However, if you take into account that the ‘Land of the Rising Sun’ wasn’t even supposed to have an army and to be reliant on the allied occupying force of the United States, it is certainly no mean result.
Italy comes after Japan in ninth place, which is more reasonable than the seventh place it occupied in the previous table.
So here is the second table, also shown at the meeting, which gives information about the fifteen States which spent most on the military sector in 2005, calculating the rate of exchange on a parity with purchasing power:
STATE EXPENDITURE %
1 USA 455,3 41,4
2 China 161,1 14,6
3 India 81,8 7,4
4 Russia 66,1 6,0
5 France 51,2 4,7
6 United Kingdom 46,2 4,2
7 Germany 36,9 3,4
8 Japan 35,2 3,2
9 Italy 34,5 3,1
10 Saudi Arabia 29,1 2,6
11 Turkey 24,3 2,2
12 South Corea 23,1 2,1
13 Brazil 20,7 1,9
14 Iran 18,5 1,7
15 Pakistan 16,1 1,5
WORLD 1100,1 100,0
After taking into account the data set out in the table we resumed with Trotski’s slogan: “Calls for ‘disarmament’ have, and can only have, nothing in common with the prevention of war. The program of ‘disarmament’ only signifies an attempt – up to now only on paper – to reduce in peacetime the expense of this or that kind of armaments. It is above all a question of military technique and the imperialist coffers. The arsenals, the munitions factories, the laboratories, and, most important of all, capitalist industry as such, retain their power throughout every ‘disarmament program’. But States do not fight because they are armed. On the contrary, they forge arms when they have to fight. In case of war, all the peace limitations will fall aside like so much chaff. Back in 1914-1918, States didn’t fight with the armaments they had stocked up in time of peace, but with what they had forged during the war. It isn’t the arsenals but the productive capacity of a country that proves decisive (…) The question of disarmament is one of the levers used by imperialism to prepare for wars. It is pure charlatanism to attempt to distinguish between defensive and offensive machine guns, tanks, aeroplanes (…) War is not a game that is conducted according to conventional rules. War demands and creates all the weapons that can most successfully annihilate the enemy. Petty-bourgeois pacifism, which sees in a 10 percent, or 33 percent, or 50 percent disarmament proposal the «first step» towards prevention of war, is more dangerous than all the explosives and asphyxiating gases put together. Melinite and yperite can do their work only because the masses of people are poisoned in peacetime by the fumes of pacifism”. The issue is therefore clear: we mustn’t deceive anyone that a disarmed, or less armed, capitalism is possible. To gain access to, and protect, their markets and sources of raw materials, the imperialist powers use money but also armed force. The present oil wars make this very evident. Another factor not to be underestimated is that arms production constitutes in itself an extremely important sector of industry. Again on the basis of SIPRI figures (as reported in the June 14th issue of the Italian left-leaning newspaper Manifesto): “Since 2004, thanks to the conflicts in Afghanistan and Iraq, the world’s major arms firms have seen their takings go up by 34% and total profits now stand at 10.12 billion dollars. Not surprisingly 63% of the profits have ended up amongst the takings of the 40 top American companies involved in arms production”. In the present climate of quasi-stagnation in the economies of the major Western countries, these figures are not insignificant. The main arms firms are American, with their main customer the United States army: their profits therefore derive from squeezing the American tax-payer, who sees a quarter of federal spending invested in arms. And that is why the citizens of the ‘land of the free’ find themselves constantly menaced, today by “rogue States” yesterday by “soviet communism”, by international terrorism and other such nightmares, in order to convince them of the need for ‘social discipline’ and to get the proletariat to continue to slog its guts out! We finally concluded with excerpts from Anti-Dühring: “Militarism carries in itself the seed of its own destruction. Competition of the individual States with each other forces them to spend more money each year on the army and navy, artillery, etc., and thus more and more hastening financial catastrophe (…) Always and everywhere it is the economic conditions and instruments of force which help “force” to victory, and without these, force ceases to be force. And anyone who tried to reform war from the opposite standpoint (…) would certainly reap nothing but a beating”.
THE AMERICAN WORKERS’ MOVEMENT
The party work on the American workers’ movement paused to consider the period of the War of Independence, which the American bourgeoisie like to call a “Revolution” but Marxist analysis considers instead as a war between States, insofar as political power didn’t pass from one class to another and there was no overthrowing of one mode of production by another.
Even if traces of pre-bourgeois production remained in the large estates of the great landowners, direct assignees of huge properties by the Crown, the system of production was by now analogous to the one predominant in England for over a century; from when the English Revolution (and such it genuinely was) had deposed the absolute monarchy and reduced it to what it still remains today, a pale imitation of a faded power.
The war was of one part of the population against another, both sides roughly equivalent in numerical terms, and it was fought against the mother country; it could also, therefore, be described it as a civil war.
After having described the increasing fiscal pressure which England brought to bear on the colonies, and the limits which were placed on the latter’s territorial and economic expansion, the report went on to show how it was actually the proletariat of the big cities, along with artisans and other layers of the petty bourgeoisie, who organized resistance to the colonial power whilst the magnates were originally hesitant about backing it.
When later on the stage of all out confrontation between the English and colonial armies was reached, the big mercantile and financial bourgeoisie, and above all the big landed proprietors, would continue to equivocate and play a waiting game, fearing, as they did, the armed subordinate classes far more than any oppression from across the Atlantic.
So victory was not just due to an army, which suffered all the vicissitudes of the shifting, and not always cordial, relations between the colonies; it was also due to a historic conjuncture which saw Spain, and above all the France of Louis XVI, supporting the colonial armies and militias economically, and militarily with their own armies and navies.
The war couldn’t suppress class conflict for long however. Soon there was the inevitable general price rise, and the response was petitions menacing mass gatherings and general unrest. In 1781 there was even a mutiny by a sizeable army detachment, and in the years following victory, further disturbances broke out.
And yet there were certain consequences of the revolution that improved life for proletarians, including economic recovery. The declaration of the principles of individual liberty and equality, even if with objective limitations, had clear implications for the future condition of bonded laborers and slaves. Enslavement of whites was already in decline due to the difficulty of maintaining a constant supply of them; a difficulty that was accentuated every time there was a war in Europe.
In New England, slavery was abolished in the years after the war and prohibited in the territories north of the river Ohio. In the central colonies it disappeared more gradually, but by the beginning of the 19th century very few slaves remained there. In the South, of course, the ‘peculiar institution’ would remain firmly entrenched, and it was precisely here that the bulk of the millions of slaves were to be found. And yet there was a sense of dealing with an anomaly that would soon be swept away.
One had the impression that the American people were well on the way to achieving equality. Amongst proletarians, the great revolutionary formula – life, liberty and the pursuit of happiness – even if hypocritical in itself and of more relevance to the rich than to the subordinate classes, aroused hopes of a better future of decent wages, shorter hours, and working conditions fit for human beings. And yet what was really new about the American War of Independence was the general rhetoric about ‘Liberty’. Each class, every social strata, ranging from tenant farmers in the Hudson valley to the coopers of Philadelphia, from Boston sailors to merchants in debt to England, from land-hungry bonded servants to the skilled laborers of New York, all of them saw their respective problems resolved in the achievement of liberty, the opening up of a new world of wealth and well-being.
In the next century, it would nevertheless become abundantly clear that the American bourgeoisie had no intention of sharing the enormous riches within its grasp with the proletariat.
BALANCE SHEET OF THE ISLAMIC ‘REVOLUTION’
Once the popular and proletarian uprising against the Pahlavi State had concluded with the victory of the priest’s party, the new politico-religious coalition, contrary to the wishes of the bourgeois strata that had supported it, would embark on a long and bloody battle against the other factions. A popular referendum declared Iran to be an ‘Islamic republic’ but from that time on there would be no more room for the democratic forces, even for those of populist inspiration which had contributed so much to the success of the insurrection.
The ‘revolution’ was dead before it had seen light of day. That wouldn’t stop this historical phase from eventually being dubbed the ‘Khomeinist Revolution’, however: false noun, usurped adjective.
Even within the Shiite community itself ‘spiritual’ differences would lead to vicious struggles amongst the priesthood, as often as not mediated by the Supreme Leader and sometimes leading to bloody attacks aimed at eliminating opponents. Ruthless repression would be the order of the day, whether against the groups and parties of the lay left, or those of the so-called ‘Islamic left’ (Bani Sadr).
Between 1980, and when the Iraqi armed forces invaded in 1983, the opposition was completely crushed. Almost six thousand people were condemned to death, exile for the more fortunate (including the second lay president, Bani Sadr) and ‘political death’ reserved for those factions amongst the clergy who wouldn’t adapt to the ‘Khomeinist’ dictatorship.
The country’s new constitutional order was organized in a special diarchical structure in which a ‘democratic’ form of the traditional type, represented by the president of the Republic and parliament, was accompanied by a parallel religious power presided over by a Supreme Leader and a Council which assisted him.
Effective control of the principal powers of the Islamic Republic was – and still is – referred to the latter, whilst a role involving little more than management and administration was attributed to the institutions of parliament and president.
The confessional nature of the state was sanctioned in the Constitution of the Islamic Republic, which clearly identified that in Islam, and not in the state itself, the summit of power in Iran was located, thereby drawing a clear distinction between the roles of the President and the Supreme Leader; with effective power of government transferred to the latter and the organs specific to him.
During those three years of ferocious repression, the struggle to give a structure to the new state order, and the dynamic of the clash of imperialist interests in the Gulf area, would result in the Republic’s foreign policy becoming confused and contradictory. There would be traumatic stages like the seizure of the diplomats from the American embassy in Teheran and, later on, the military attack on Iran by Iraq. If the Islamic left, until its final elimination in the first year of the war with Iraq, insisted on the organic insertion of Iran in the non-aligned movement, another wing of the government sought a non-conflictual co-existence with the West and a measured policy towards the East. Finally, there was the political group around the Supreme Leader and the Council of the Revolution, which urged a break with the United States.
As the war with Iraq continued, and became ever more ruthless and bloody, these political contradictions would be swept aside.
The political weakness of the American president, Carter, and his failed attempt to free the captive American diplomats by military means, would cost him his re-election in 1981. Reagan, his successor, would instead purchase their freedom with clandestine deals involving arms and dollars, which could only be got into Iran with the complicity of the Israeli secret services and complicated international financial networks: this was the Iran-Contra scandal which was uncovered in 1987.
As the war continued, the United States allowed the two contenders to bleed each other dry, whilst it meanwhile provided support to the Iraqi dictator, who it would help to install and maintain in power as a counter-weight to the newly arisen Iranian republic.
After the assassinations of Behesti, leader of the Council of the revolution, and Rajai, who succeeded Bani Sadr as head of the republic, the Ayatollah Khomeini would himself step in to replace them. The circle was getting smaller, and the mullahs would now exert complete control over the ganglia of state and civil society. The weak Iranian bourgeoisie totally surrendered to the harsh discipline of the priests, who would lord it over the financial as well as the landowning and mining sectors and take over the oil business.
After eight years of war, and after a missile launched by an American ship had hit an Iranian civilian aircraft with 280 people on board – a ‘tragic error’ according to American diplomacy – the war would end, without the two contenders however signing a formal peace declaration.
The turbulent phase of the power of the priests draws to a close with the death of Ayatollah Khomeini, soon after the ending of hostilities in February 1989, and his replacement at the top of the regime by Rafsanjiani. A period of political stabilization is ushered in, and the new climate allows for a more pragmatic foreign policy, one which is more negotiated; one allowing the application of various approaches to the really knotty question: regional supremacy in the Gulf region.
Akbar Hashemi Rafsanjani is elected to the presidency of the republic, and he will remain in post until 1997, practicing a policy of economic liberalization aimed at attracting foreign investment to reconstruct an Iran devastated by the war.
ITALY: BIGOTTED AND MACHIAVELLIAN
If we have previously emphasized that the entire history of the Italic bourgeoisie is marked by its political intrigues and petty politicizing; if we have emphasized that Togliatti wasn’t the first to adopt its duplicitous standards, since these had already been adopted by the men of the Risorgimento, with Cavour chief amongst them, it isn’t out of moral bigotry.
If anything, bigotry is typical of the bourgeois ruling class (and not just the Italian one at that) inasmuch as it constantly finds itself objectively torn between wishful thinking and harsh material reality.
Thus the distorting mirror of national ideology means that promises are never kept, for the reason that it sees class divisions as ‘a Marxist invention’, rather than a blatantly obvious fact staring it in the face.
Thus do the Italics still claim to be followers of, or at least indebted to, Machiavelli, not knowing that the latter, accused in his day of being a ‘mannerino’, that is, a flunkey of the Medicis (and him a republican!), advocated the necessity of setting fancy speeches aside in order to learn from ‘actual reality’. He who at least had the merit of not shunning the lessons of history, of knowing how to conduct himself politically, and who loathed petty politicizing, which is the nauseating way of going about things these days
The really pathetic thing about Italic ideology is the rhetoric with which it tries to cover up its mistakes, which fails however to disguise the profound emptiness of a tradition that continually oscillates between velleity and reality. The events of the last fifteen years are no exception, even after the fall of the ‘ideologies’ which would force everyone to dissimulate…
Now that the reasons for this duplicity no longer exist, here it is being proclaimed to a country which although split in half has never been more united in squeezing the proletariat, excluded from the great blow-out and still in the grip of an irreversible crisis.
As the rate of profit continues its inexorable fall, whose fault is that? Answer that dear sirs, and you might not find it quite so easy to blame Marxism as an ideology, or to declare the latter unscientific and false…
THE ORIGIN OF THE TRADE UNIONS IN ITALY
The report dealt with the history of the Confederazione Generale del Lavoro in the period immediately after the 2nd World War when it was based in Naples. The comrade assigned to researching the subject had managed to track down several copies of the Confederation’s official organ, Battaglie Sindacali, the contents of which clearly evidenced the major influence which class positions had on this union.
But alongside these positions there were also non-communist tendencies present within it, which derived from the fact that members belonged to a whole range of parties, from the Partito d’Azione (Action Party) through to the Italian Communist Party and the PSIUP (Partito Socialista Italiano di Unità Proletaria).
Looking back at this union from where we are today, we are bound to confirm that it was indeed a ‘class’ union, because such were its actions; such it was considered by its members and because even the non-communist leaders, despite themselves, got swept up in the tide. In fact these leaders were compelled to hide their true opinions for fear of losing contact with the proletariat.
Wage demands for agricultural labourers, workers and office workers were unequivocal, and made regardless of their compatibility with the national economy.
Several passages from the pages of ‘Battaglie’ were quoted to show how it defended various class positions, such as calling for a single, inter-regional trade-union organisation to defend the interests of workers in all trades and sectors.
The organisation had to fight against the PCI, which attempted to sabotage it by trying to get workers to not join or not pay their dues. In Unità there were even accusations of ‘anti-communism’, which can be swiftly dealt with by pointing out that the CGL maintained it was only by international solidarity and the abolition of the capitalist system that it could alleviate the proletarian condition.
With other comrades having managed to track down additional issues as well, such that we have now acquired an almost complete set of Battaglie Sindacali, we have decided to duplicate it to make it available for further study.
ANTI-MILITARISM IN THE WORKERS’ MOVEMENT
This report was introduced with the observation that war is the inevitable consequence of capitalist society and its mode of production. At the same time, however, it represents capitalism’s greatest contradiction because in order to conserve its power, its class domination, the capitalist state is forced to arm the proletariat, its grave-diggers. As Marx wrote in the Manifesto: “Not only has the bourgeoisie forged the weapons that bring death to itself; it has also called into existence the men who are to wield those weapons – the modern working class – the proletarians”.
Several passages from our classic texts (Marx, Lenin, the Italian Left) were then quoted to demonstrate that the proletarian party’s revolutionary stance towards imperialist war needs to be based on the following fundamental postulates; postulates which cannot be compromised or diluted in any way:
The party must never, under any circumstances, declare a suspension of the class struggle in time of war, much less call on the proletarian class to solidarize with its own bourgeois state. And this also holds true when a national territory is seriously threatened by the military aggression of enemy states;
The party must unilaterally reject any defense of the ‘homeland’;
At the same time it must encourage fraternization between proletarians in uniform in the opposing bourgeois armies
The party’s entire propaganda and tactical activity will aim to transform any war between states into a civil war between the classes.
These plain, but clear-cut, statements allow us to conclude that the policy and action of the 2nd International parties, both at the start of, and during, the conflict, represented a total abandonment of the doctrines and traditions of socialism (even the reformist version) and, in abruptly passing over to the side defending bourgeois national interests, they committed a conscious and deliberate betrayal of the working class and its historical cause.
Whilst the 2nd International parties, barring rare exceptions, forged a common front with their own national states, and therefore, although appearing at first sight contradictory, with international imperialism; whilst these parties were betraying the class, the proletariat, meanwhile, was everywhere acting on the basis of authentic class internationalism. On all the war fronts without exception, there were, from Christmas 1914 onwards, innumerable episodes of military truces and fraternization. Faced with such a situation, and with the aim of preventing fraternization from being transformed into military strikes and thence into open civil war, the military commands would alternate toleration with brutal repression according to the circumstances.
Years of war would fail to dampen the proletariat’s spirit of rebellion, and in the fateful year of 1917 not one military front, not one army was unaffected by the phenomena of military strikes, mutinies, and revolts.
To give a full account of the full scale of these proletarian onslaughts, or even a bare summary, would be impossible. The report therefore restricted itself to covering three examples: the Christmas truce of 1914, which as everyone knows spread through the whole of the western Front; the rebellion in the French army of 1917 and the Italian Caporetto. It became very clear that these demonstrations, however significant might have been in themselves, also represented a generalized spirit of rebellion and a wish not only to have done with the war, but also to have done with the regime which had generated it and the class which wanted it in the first place. In 1917, in Russia, Italy, France, Austria and Germany, the armies all rebelled and declared their autonomous wish to declare war on war. All the conditions were in place for a successful revolutionary attack on the capitalist bourgeois power. What was lacking, except in Russia, was the party. The 2nd International, in spite of the declarations of the Basle congress and tens of others before that, passed over en bloc to the camp of defense of national capitalist interests and linked its destiny to the destiny of capitalism in general.
In 1914, social democracy consigned to the capitalist state an entirely defenseless proletariat destined to be slaughtered in the interests of the bourgeois fatherlands. In the years that followed they did nothing to prevent the ‘useless slaughter’. When in 1917 the proletariat in uniform expressed its firm will to impose peace, social democracy remained impassive as governments and army Chiefs of Staff used the most ferocious and bloody repression to force the proletariat in uniform back onto the battle fronts; to massacre its brothers in the opposing trenches and get massacred in its turn. When, furthermore, in 1919 the bourgeoisie risked collapsing under the violent impact of the revolutionary wave, yet again it was social democracy that came to its rescue and personally took charge of safeguarding the capitalist order, and drowning any revolutionary attempt in blood.
THE JEWISH QUESTION
The foundation of the State of Israel has been seen as an expression of the return of the Jewish people to the Promised Land, and therefore a religious rather than a political event. Needless to say, we don’t agree.
When we speak of anti-semitism today, the question is imbued with a myriad of meanings and symbols, which although unavoidable in a way can be avoided if we don’t go the way of rhetorical exaggeration.
Is it fortuitous that the State of Israel was formed after the 2nd World War, which had seen the crushing of the proletariat reach its climactic point under Nazism and Stalinism? Is it fortuitous that such a distinctive State was formed as though in compensation for the extermination of the Jews by the nazis?
Historical documentation has now proved that it wasn’t just the USA which turned a blind eye to the extermination camps, but also perfidious Albion and the Vatican, and the Red Cross also, which isn’t a State and never was…
If this event is interpreted in the light of the class struggle, we are therefore forced to admit that the entire history of anti-semitism, from the fake protocols of Zion to the campaign by the Nazis, is just a perverse manifestation of bad conscience by the global bourgeoisie, serving to muddy the waters and allow them to maintain that the final victory of democracy meant a country could be given to the persecuted: a smoke screen to conceal the far more complex truth and the real reasons for the struggle.
As far as we are concerned, all that the forming of the myriad of States after the ‘ending of colonialism’ has achieved is to carve out new highly articulated systems of oppression on a planetary scale. Israel, as a new State, is no exception; and its deadly enemy, the new Palestinian semi-state, is no exception either.
Even if thus they present themselves, in this fragile strategic area which, at the moment at least, is mainly the focus of contradictions between the imperialist powers,
Therefore, in order to avoid falling victim to bourgeois ideology, which utilizes all sorts of smoke screens and symbols to confuse the proletariat, the Marxist interpretation of how old and new States form needs to be adhered to.
Comrades from the Italian sections and from France and Great Britain gathered in Turin on September 23rd and 24th 2006 to take part in the latest of our regular thrice-yearly meetings.
As usual, according to our tried and tested method, the sittings were divided into those dedicated to planning and organisational work, and those in which comrades presented the results of their research into subjects agreed at previous meetings.
At our meetings we are not in the habit of announcing opinions and ‘making interventions’. Our approach is rather to refer to progress made within our overall plan of impersonal research; what we might call scientific research in fact. Those listening to the reports attended not with the aim of sitting in judgement on the theme, or making immediate critiques, and certainly not in order to vote on them. The reports are considered instead as material for further reflection, as the basis for the party to attain a further deepening and greater understanding of the external social world, and about itself.
A taut but non-conflictual atmosphere distinguishes the way we work, where participation in the ongoing difficulties of the class struggle – today mainly on an emotional level and involving study – and an ongoing survey of all aspects of the capitalist crisis, isn’t disrupted by the knowledge that the principal task of our small but compact team today is the defence of the notion of one party in particular.
It was no accident that in 1974 our party organ in Italy called itself Il Partito Comunista, insofar as it rightly considered that an integral part of the programmatic baggage of Marxism, something that is indispensable to the social success of tomorrow’s revolutionary class, is the ensemble of dialectical milestones, the irreversible results of real historical experience, which have taught us what the communist party actually is, how it functions and works within history, and how history shapes it and makes it what it is.
The party is the most precious possession of the working class, it is its mind and its heart. Without class party there remains only the poverty that the dominant class sees, is able to see and wants to see. This party, real and alive, which although attacked from all sides will eventually become a great and visible force, we have found ourselves in the position of having to defend, and we are determined to carry on doing so, with all the forces at out disposal.
CHRONOLOGY OF LEBANESE HISTORY
The history of Lebanon, a country artificially formed by western imperialism, was briefly sketched out in this report. Practically non-existent as a State, Lebanon is just a testing ground for struggles and intrigues amongst its various internal components and various foreign infiltrations.
Once again the black clouds of war between bourgeois States are gathering over the region, and in particular, over Lebanon. And as usual, the proletariat will suffer the most, paying the usual heavy tribute of dead and wounded, above all amongst non-combatants. Once again it won’t be a case of a class war and proletarians will be set against each other on the opposing fronts.
The fragile truce in August 2006 which ended the Hezbollah rocket attacks on Galilee and the Israeli bombardments and invasion, has led to a multinational military corps being despatched, under the aegis of the UNO, whose nucleus is composed mainly of French and Italian troops. This hasn’t led to any agreement between the two opposed sides, merely the preservation of a fragile truce, during which both contenders are hoping to reinforce their positions whilst awaiting the next phase of the battle.
Meanwhile imperialism isn’t relaxing its grip on a region of fundamental strategic importance. For the time being it continues to act through its local ‘agents’, which consist of Israel and the pro-US forces on one side, and Hezbollah and its allies on the other. The working classes of Lebanon suffer oppression from both the country’s own propertied classes and from the capricious, sanguinary plans of actors on the international stage who are considerably more powerful.
Faced with this latest in a long succession of recent tragic events, with even worse ones no doubt in the offing, the party tackled this problem with a view to indicating to the proletariat of the entire region the right road to follow, which, as ever, is to fight for its own class interests. This means urging it to break that solidarity with the dominant classes which over the last seventy years has forced it, in Israel as in Lebanon, to live and die in a state of war, fighting for its own exploiters.
The report went on to provide an outline chronology of the Lebanese region, highlighting the historical reasons that have led to the development of the current ‘canker’. Future work on the subject will plot the inextricable links which exist between the events taking place in Lebanon and those in Iraq, with the latter, as we all know, having been hurled into a situation where daily bloody massacres are the norm. It has been labelled a ‘civil war’, but in fact this ruthless, savage war is an attack by the regime against the indigenous proletariat.
That the Middle East crisis is continually being stoked up and kept in a perpetual state of irresolution is all to the advantage of the war party, whose interests fully coincide with those of imperialism,.
Our prediction is that the middle-eastern proletariat will have no peace as long as capitalism endures, a view confirmed by these latest terrible events.
COURSE OF THE ECONOMY
This report continued the ongoing exposition of the statistics describing the senile crisis of world capitalism, a work requiring a lot of dedication and patience. To this end, a number of updated graphs and tables were put on display to aid understanding.
For this meeting, along with the ongoing obligatory temporal updating of the serial data presented on previous occasions, a new table had been drawn up to provide figures on industrial production in India and China, who can now be ranked alongside and compared with the older capitalisms. We are working towards reinserting the figures for Russia, but for this we will need a device of some sort to make the delicate adjustments and calculations needed to bring the old ‘soviet’ series into line with the figures from after ‘the collapse’, which refer to a much changed territory, population and economic environment.
The tables under discussion represent only the indices of production. They do not therefore depict the full extent of production in the various countries but merely measure the growth in each of them. In the course of our ongoing study, we will aim to eventually update our quantitative comparison of the global industrial powers, but since capital’s vitality is based not so much on the dimension of capital but on the speed of its growth – which is profit, or rather the rate of profit, which instead is declining and sometimes very steeply at that – it is more useful to work on the basis of the variation than its overall size.
In the Chinese government statistics, from which we have drawn our data, there appear two series: one called “Index of gross output of industry” and the other “Index of gross domestic product of industry”. From reading the relevant literature it would seem the Gross Output is more relevant to our work, insofar as it corresponds, more or less, to the sum of variable capital and surplus value.
Indices of Industrial Production
INDIA
CHINA
YEAR
Base 100=1953
Grow.%
Base 100=1949
Grow.%
1948
87,0
…
…
…
1949
…
…
100
…
1950
…
…
123
22,6
1951
95,0
…
147
19,9
1952
98,0
3,2
185
25,9
1953
100,0
2,0
241
30,3
1954
107,0
7,0
281
16,3
1955
116,0
8,4
296
5,6
1956
126,0
8,6
380
28,0
1957
130,0
3,3
423
11,5
1958
132,0
1,5
655
54,8
1959
144,0
9,1
892
36,1
1960
161,0
11,8
992
11,2
1961
170,3
5,8
613
-38,2
1962
183,5
7,8
511
-16,6
1963
200,6
9,3
554
8,5
1964
213,8
6,6
663
19,6
1965
225,7
5,6
838
26,4
1966
236,8
4,9
1014
20,9
1967
234,7
-0,9
874
-13,8
1968
248,8
6,0
830
-5,0
1969
266,9
7,3
1114
34,3
1970
278,9
4,5
1456
30,7
1971
286,9
2,9
1669
14,7
1972
307,0
7,0
1784
6,9
1973
309,6
0,8
1954
9,5
1974
315,1
1,8
1965
0,6
1975
334,7
6,2
2270
15,5
1976
365,3
9,1
2325
2,4
1977
384,9
5,4
2664
14,6
1978
412,8
7,2
3025
13,6
1979
418,3
1,3
3292
8,8
1980
421,7
0,8
3597
9,3
1981
461,8
9,5
3751
4,3
1982
481,9
4,4
4045
7,8
1983
504,7
4,7
4497
11,2
1984
539,8
7,0
5230
16,3
1985
590,4
9,4
6348
21,4
1986
628,3
6,4
7089
11,7
1987
695,8
10,7
8343
17,7
1988
750,6
7,9
10078
20,8
1989
792,8
5,6
10938
8,5
1990
881,3
11,2
11787
7,8
1991
898,2
1,9
13528
14,8
1992
931,9
3,8
16869
24,7
1993
940,3
0,9
21475
27,3
1994
1012,0
7,6
26672
24,2
1995
1154,5
14,1
32086
20,3
1996
1252,3
8,5
37409
16,6
1997
1309,6
4,6
42310
13,1
1998
1359,9
3,8
46858
10,8
1999
1489,4
9,5
52284
11,6
2000
1564,3
5,0
57407
9,8
2001
1563,2
-0,1
62401
8,7
2002
1653,3
5,8
68643
10,0
2003
1769,9
7,1
77431
12,8
2004
1911,9
8,0
86336
11,5
2005
2029,6
6,2
95872
11,0
Comparison of this series with the one we published in Comunismo, no.46 in 1999, in an earlier study on the growth of Chinese industry also derived from the Chinese State’s yearbook, gives us almost matching growth rates, apart from the first three years: in the 1999 study, the series running from 1949 to 1953 was 100-137-189-245-319, which is now reduced to a more modest 100-123-147-185-241, which still gives nevertheless an average annual growth rate of 25%. This brings them into line with the data in the most recent Yearbook, which we assume to be more accurate. Another dissimilarity is in the upward revision of the figures for 1994 to 1997, which were still only provisional in the 1999 study, on the basis of more accurate data.
These adjustments don’t alter the overall sense of our Table 2 from 1999: between the peaks 1949-1960-1966-1993 the average percentage growth is altered from 26.4-0.4-12.0 to 23.2-0.4-12.4 and, for the whole period running from 1949 to 1993, from 13.7% to 13%.
The 1999 study went on to compare the size of Chinese capital with other countries and looked at its steel production, which are other aspects of the economic panorama we intend to integrate.
As in the old series we had 1949 = 100, the year in which Chinese capital first really made its mark.
From 2000 onwards, however, we only have the figures from the Gross Domestic Product series available, which we include here on a provisional basis. This second series gives lower growth rates. Divergences can be observed here which also differ significantly from the more up-to-date figures regularly published in The Economist.
The annual series from 1949 to 2005 (the latter isn’t a peak year, but just the latest for which we have figures) shows maximums in 1960 and 1966, marking out three periods showing respectively average rates of 23.2%, 0.4% and 12.4%. The intermediate period, however, was shaped more by ‘political’ rather than economic causes, covering as it does the so-called ‘Great Leap forward’ and the ‘Cultural Revolution’. If we add together the first two periods we have a period of 17 years with an average growth of 14.6%. We therefore find the tendency for a slowdown in growth, typical of all capitalisms, confirmed.
Over the whole of the 56-year period from 1949 onward we have an average rate of growth of 13.0%. This needs to be compared with the equivalent initial phase of other young capitalisms. For Russia and Japan, referring to old party studies, we have statistics available from 1913: counting forward 56 years we arrive at 1969, not far off the pre-world crisis peak of 1973. From 1913 to 1973 we have an average annual growth of 7.6% and for Russia 8.2%, a lot lower than China. But it should be observed that in 1913 capitalism in Japan and Russia was already sufficiently developed, for example, to enable it to provide enough weaponry to rearm for a world war. In Russia in fact, after the war and the revolution, capitalism was effectively ‘born again’. To sum up, we can say that Chinese industrialism in 1949 was far below the level of Russian and Japanese industrialism in 1913. The figures on steel production (from the 1999 report) confirm this: in 1913 Russia was already producing 4.47 million tons; Japan, in the same year, 0.41 million; China in 1949, only 0.16 million. The latter is indeed partly due to war-time destruction, but the previous peak from 1944 is still only 1.42 million, and needs to be put in the context of the far higher population of China, much larger than Japan’s and Russia’s.
Thus the menacing contortions of the Dragon – which instead of tongues of fire vomits outs endless heaps of low-cost merchandise of every shape and size, hypnotising and striking fear into a Western bourgeoisie now thoroughly decrepit and incapable of any defensive action – are due to factors which, in part, will go on to lose their exceptional character.
By making a more thorough analysis of the annual series on Chinese industry we can see it follows a very irregular course, with an alternation of years of immense growth, which should be viewed with caution, like those of 1992 and 1994 with +24% per annum, with those of drastic slowdown in growth. In the 52 years between 1949 and 2001 we can therefore identify the presence of 7 cycles, of between 6 and 10 years duration. We expected nothing less, Karl Marx had already detected it in the China, the ‘workshop of the world’, of his day: Great Britain. The beginning and the end of capitalism, conceived of as two dragons, which History needed once upon a time but which we’re heartily sick of now, and which we can, and must, free ourselves of.
We dealt with the series on Indian industry in a slightly different way as we have no previous party studies to rely on.
Our starting point here is 1948; this is simply because the figures before then are not currently available to us. There remains however the possibility, in India’s case, of recovering data from the nineteenth century; when the development of English imperialism, which was already well under way at that time, is bound to be well documented in colonial statistics.
The key years we have identified are 1953, and the peak years of 1966 and 2000 (both of global relevance). In the four periods which result we have the following series of average growth rates: 2.8%; 6.9%; 5.7%; and 5.3%. We see here, therefore, a much more mature progression than the Chinese one.
But maturity in capitalist terms doesn’t denote regularity: the Indian series, too, is marked by a continual alternation of accelerations and slowdowns.
In order to make a comparison between countries, it is better to refer to the Table on Long Cycles of Industrial Production. This is derived from the table covering the short cycles, defined by all of the rising successive peaks. Therefore the extreme years of the periods in the long cycles aren’t exactly the same in all countries. For example, for Russia we have had to take 1940-1973-1989, for France 1937-1974-2001, for Italy 1938-1974-2000, etc.
Long Cycles of Industrial Production
(notes in the text)
From pre-war maximum to 1973
From 1973 to 2000
Both cycles up to 2000
From 2000 to 2005
Duration in Years
36
27
63
5
CHINA
…
12,6
…
10,8
INDIA
…
5,4
…
5,3
RUSSIA
8,5
4,3
7,1
…
JAPAN
8,1
3,6
5,6
0,1
ITALY
5,7
1,7
4,0
-0,9
GERMANY
4,8
2,5
3,8
0,6
USA
4,4
2,9
3,7
1,1
FRANCE
4,3
1,5
3,1
0,3
UNITED KINGDOM
2,0
1,0
1,6
-1,0
Here the capitalisms have been placed in order of ‘youthfulness’, from China to England. As we know the table can be read vertically or horizontally: from top to bottom and from left to right average increments steadily decrease, indicating how a country’s capitalism slows down in proportion to the time during which it has been reproducing itself. By its inherent nature, capital is driven to progressively ‘exhaust’ the human and natural resources existing in any given territory and historico-social environment. Inexorably the rate of profit declines to almost zero; there is no more ‘heat’ and the machines grind to a halt. The working class energy which the ruling class harness to churn out profit for its own ends, and which it has less and less use for, will have to be used by the working class for its own ends, to destroy capitalism.
In the table on the long cycles, we can clearly see China’s demonstration of youthful vigour, followed quite far behind by India, and then by Russia, Japan and the others. Over the last thirty years the only exceptions have been Germany and, most markedly, Italy, which one might describe as old before its time.
The last column covers the current cycle, calculated therefore on the basis of provisional figures but which still clearly indicates the gap between the ‘old’ and the ‘new’, which seems irretrievable.
In the previous version of the table, Average annual rate of increase in industrial production between successive peaks of maximum growth, the table of short cycles, which we presented at Viareggio, since it only went back to 1937, a year which in no country was an industrial peak, the older cycles couldn’t be really considered as such, in other words they didn’t commence with a peak. In the present version, which goes back to 1929, this has been rectified (see previous report on the Viareggio meeting).
This table clearly shows that the imperialist war served as a kind of fountain of youth for capitalism. All the countries that suffered from severe war damage go on to show long uninterrupted cycles of accumulation. And cycles which follow wars are in general long.
Years of international capitalist crisis that particularly stand out, apart from 1929-33 which isn’t shown here, are those before the Second World War (indeed, they caused it), in 1966, and even greater, 1973-4; finally, in 2000-2001. But the real caesura is in 1974: the figures before and after show a general slowdown in accumulation. The penultimate cycle ends in 2000 (for France in 2001) and only now is there is an upturn from the recession that followed it.
India was affected by the 1966, 1974 and 2000 world recessions, although it wasn’t hit so severely.
As can be seen, if there is a succession of cycles lasting of roughly five years duration in France and Italy, the ten-year cycle is the norm in the United States, to the extent that the next recession can be forecast for around 2010-11.
China will also be due for a crisis around about that time, and, now that it depends more and more on the world market, a really serious crisis like that in 1929 cannot be totally ruled out.
THE JEWISH QUESTION
We listened finally to another part of the study dedicated to the controversial Jewish Question; a study which we are aiming to carry out by applying a materialist and dialectical approach to religious history.
In Jewish history, the formula/profession of faith “the Lord has freed us from slavery in Egypt” frequently recurs.
It is well-known how eventually the religions which were inspired by the Old Testament did everything they could to make the formula more palatable by reducing it to abstract spiritual and ideal values; but they who are more familiar with the heart and soul of Judaism know that the formula is a very concrete and material one. The Jews really were waiting for a Messiah, for God’s envoy to liberate them from the enemy. It is useless to pretend not to understand: the notion of a cyclical history, one that recurs, has always suited the dominant classes, which inoculate a vision of the social world and Nature itself as ruled by physical laws, and interpret movement and transformation as metaphor and appearance.
Therefore myth and ideology tend to falsify the model anchored in historical reality, as was, and still is, that of the Jewish world in general.
Of course we see every super-structure as ideological, and thus as an attempt to translate real historical movement into thoughts. What we want to do is to put ancient and modern Jewish history back on its feet, by identifying what interests determined the choices of the various relevant forces, classes and dominant groups; including tragic choices, like the one leading to the crucifixion of Christ.
Let us not forget that in the time of Christ it was rebel slaves who were crucified, and it is certainly not fortuitous that Christ arose in circumstances in which the liberation of slaves was a demand being made throughout the Roman world. Nothing that occurs in history is fortuitous, although nowadays that is what is believed, and they very much want us to believe.
So, we aren’t afraid to say that the message we can draw from those ancient events today can, and must, allude to the liberation of the proletariat subjected to the new Pharaohs, the Pharaohs of capital, with their pyramids, to the Babel of its Towers, which a certain type of Islamic fundamentalism has deluded itself it can topple without the need for class struggle; in fact, against, and as a surrogate for, class struggle. Here then is why our position is absolutely unique and doesn’t coincide with anyone else’s.
If, however, as has been sneakily suggested in an undermining kind of way, you wish to maintain that Marx thought the way he did simply because he was a ‘secularised Jew with a chip on his shoulder’, fed up with the new bosses, then we would say, yes, historical materialism does have its ideological component, but it can’t be reduced to that. We are its bearers, not just mawkish sentimentalists aiming to tug at the heartstrings.
Thus the history of Judaism interests us because it represents an influential interpretation not just of ancient history, but also of the present, which is dominated by the struggle between capital and labour, and which the ruling classes are doing everything they can to disguise as a religious struggle.
Our beloved Giandomenico has died. Suffering from an incurable illness, he passed away at his house in Cortona at the age of 66 years old. He leaves behind not only us, but also his partner, and party comrade, and his daughter and grandson, all of whom loved him dearly.
He was a man of exceptional intelligence whose brilliant mind ranged over a vast array of topics, and everything he studied he did so with extreme sensitivity. His work was nourished by his wish to connect with others, particularly his party comrades, and the inspiration he provided them clearly shows in their work.
As a militant of the international working-class revolution, he dedicated his gifts and his vast knowledge to the cause of communism. For almost forty years he devoted his life to the party and dedicated his skill and passion to the methodical study of history, of doctrine, and to those teachings that are indispensable for ensuring the proletariat’s emancipation from wage slavery.
As a young man he saw to it that the party gained a hearing in the organisation of worker comrades in schools.
Later, in his small house in Val di Chiana, unbeknown to today’s working class, reserved and shy of all publicity (particularly as regards himself and his by no means small personality) he dedicated himself to a continuous and systematic work of research and elaboration, often delving into less explored realms, from which he would emerge with remarkable and surprising results. These, without fail, he would bring to the party at each reunion, where he would present them to us in an ‘off the cuff’ way, but in clear and rigorous terms accessible to all, smilingly explaining the hard-hitting dialectic, or with controlled disdain, unravelling it to make it accessible for the party press. Even when his illness had advanced to the stage where he could no longer travel, he wanted to remain linked to the collective rhythm of our little-known, but nevertheless highly important, battle; and although unable to present the reports himself, he would always make sure they were ready, in good time, to be read out at the party meetings.
The next generation of young communists, risen to their feet with an energy and self-sacrifice that today may seem misplaced, will find in his finely honed words – each of them chosen like a weapon, although fused within the body of the party’s collective production – both a denunciation of the countless dirty tricks and mean betrayals of our enemies, and a perfect, scientific resource, which they will find indispensable in the fight to destroy the monstrous enemy which presently dominates all of our lives.
Self-disciplined before all else, as only revolutionary Marxists know how to be, Giandomenico battled for five years with his terrible illness, supported by the love and incomparable strength of his partner. And in doing so, whilst displaying all the necessary determination, he nevertheless managed, right to the end, to maintain that serenity and capacity to enjoy life which comes from feeling part of a class and of a movement that is much bigger than ourselves; one which moreover carries within it the future of humanity.
To us, his comrades, he left word that a mass of notes, which he had set in order as best he could, be consigned to us with a view to us giving continuity, as we can, and as we must, to his robust and intransigent, and yet fraternal and friendly, life as a party militant.
