Почему в России нет социализма (Ч. 5)
VI — Социализм и мелкое производство
Прежде всего, мы должны объяснить, что означает политическое явление, которое мы назвали “сталинской контрреволюцией”, в этой конкретной области, и что оно представляет собой трудности и противоречия, которые мы отнюдь не скрываем. Когда мы, с одной стороны, говорим, что без помощи международной революции российская экономика могла стремиться только к капиталистическому развитию, а с другой – что этот капитализм – дело рук сталинизма, нас ожидает сложное возражение: чем экономическая политика Ленина отличалась от сталинской, и по какому праву мы можем говорить о контрреволюции, когда она продолжает дело свергнутых ею политических сил?
Собственно, мы уже отвечали на это возражение: российская экономика, освободившаяся от царизма, в силу неизбежной необходимости склонялась к капитализму. Большевики намеревались противостоять капиталу не на этой почве, а на международном уровне и в тех странах, где его производственные отношения могли быть немедленно свергнуты победоносной революцией. Однако ещё предстоит выяснить, что представляет собой сталинская контрреволюция как ориентация, наложившая отпечаток на всё историческое развитие современного российского общества: это не только отказ от всякой перспективы даже отдалённого социализма, но и путь капиталистической экспансии, далеко не самый радикальный и не самый энергичный.
Прежде всего, следует понимать, что любая контрреволюция является политической, что она приводит к смене правящего класса, а не к остановке развития производительных сил, что означало бы регресс цивилизации, примеров которого современная история не знает. Так, Реставрация 1815 года вернула аристократию к власти в странах Европы, из которых её вытеснила революция 1789 года, но не остановила развитие капитализма, последовавшее за этой революцией. Другими словами, она превратила дворян в банкиров и помещиков, но не вернула буржуазию к статусу крепостных!
Точно так же сталинизм, ликвидировав международную революцию, не вернулся к результату, полученному с падением царизма, то есть к обобществлению товарного производства, к развитию капиталистической экономики. Верно и то, что эта контрреволюция не вернула власть павшим классам – и это последнее, но не менее значимое возражение, на которое нам предстоит ответить. Пока же ограничимся следующим замечанием: кризис колониализма за последние двадцать лет подтвердил, что все революции, вспыхивавшие в отсталых и полуфеодальных странах, при отсутствии победы мирового пролетариата, порождали не что иное, как капитализм (даже при отсутствии физического класса буржуазии), когда государство как экономический агент устанавливает или поддерживает капиталистические отношения производства.
Представление о решающей роли, которую играет государство между двумя сменяющими друг друга способами производства, необходимо как для понимания той функции, которую Ленин отводил ему в Октябрьской революции, так и для того, чтобы пролить свет на ту, которую оно фактически выполняло при Сталине. Государство в марксистской концепции – это инструмент насилия на службе правящего класса, который гарантирует социальный порядок, соответствующий определённому способу производства. Это определение строго справедливо для пролетарского государства, за исключением, конечно, того факта, что оно выражает господство эксплуатируемых классов над эксплуататорами, а не наоборот, и что оно, кроме того, обречено на исчезновение с исчезновением тех производственных отношений, которые оно призвано упразднить. В этой последней области у пролетарского государства, как и у любого другого, есть только два способа вмешательства: разрешить или запретить.
Мы видели, что русская революция, в силу своего двойного антифеодального и антикапиталистического характера, могла, конечно, миновать политическую стадию, соответствующую её первому лицу, но не могла избежать реализации своего экономического содержания: она уничтожила и сделала невозможным всякое классовое господство, основанное на накоплении капитала, но она не могла выжить, не терпя и даже поощряя такое накопление. Поэтому её пролетарский характер зависел скорее от потенции, чем от реальности: её социализм находился скорее в состоянии намерений, чем материальной возможности.
В этих условиях, когда поражение коммунистической революции в Европе стало очевидным, на чём основывается установление предела, за которым государство перестаёт поддерживать какие-либо отношения с революционной функцией пролетариата? Этот предел на политическом уровне легко определить: он перейдён с тех пор, как сталинизм открыто отказался от международной революции – непременного условия будущего российского социализма. Но на экономическом и социальном уровне единственным надёжным критерием является критерий, вытекающий из функции государства, как она была определена выше: советское государство перестало быть пролетарским, поскольку оно лишило себя возможности запретить преходящие экономические и социальные формы, которые оно было вынуждено допускать.
Если на юридическом уровне это бессилие официально проявилось только в Конституции 1936 года, которая, установив демократическое равенство между рабочими и крестьянами, освятила подавление пролетариата огромным российским крестьянством, то на экономическом и социальном уровне это бессилие наиболее ярко проявилось именно в великом повороте, совершённом в области аграрных структур. Сталинская пропаганда, поддерживаемая всей международной интеллигенцией, утверждает, что “коллективизация” и “раскулачивание” 1930-х годов реализовали “вторую” из двух русских революций, “коммунистическую” революцию, завершившую Октябрь 1917 года. Этот балаган, устойчивый лишь при полном искажении всех марксистских критериев, рушится перед лицом следующего осознания: организация сельскохозяйственного производства, которую современная Россия тащит за собой как клубок, не только не достигла социалистического уровня, но и значительно отстаёт от сельского хозяйства развитых капиталистических стран. Свидетельством тому – повальная нехватка продуктов питания и необходимость импорта зерна в стране, занимавшей одно из первых мест в мире по его производству.
Против широко распространённого “левого” мнения о том, что поражение социализма в России было связано с насаждением чудовищного государственного капитализма, достаточно указать на то, перед какой формой производства в стране в конечном итоге капитулировала пролетарская власть. Достаточно обратиться к Ленину, чтобы увидеть, что в своих речах и трудах он постоянно называл “врагом № 1 социализма”, и как этот враг держался, несмотря на все реформы и преобразования, проводившиеся в СССР.
В упомянутом выше работе “О продовольственном налоге” Ленин перечисляет пять укладов российской экономики:
- 1) — Патриархальное хозяйство (т.е. семейное производство, почти полностью потребляемое его производителями);
- 2) — Мелкое товарное хозяйство («сюда относится большинство крестьян из тех, кто продаёт хлеб» [8];
- 3) — Частнохозяйственный капитализм (возрождение которого восходит к НЭПу);
- 4) — Государственный капитализм (т.е. монополия на зерно и инвентарь всех производителей, к которой пролетарская власть стремится среди тысячи трудностей);
- 5) — Социализм: по этому последнему пункту Ленин выражается очень твёрдо; это, говорит он, не что иное, как «юридическая возможность» [9] пролетарского государства. Возможность, которая могла бы стать непосредственной реальностью только в том случае, если бы русская революция, как Ленин резко указывал Бухарину, унаследовала исторические результаты “цельного империализма”, системы «когда всё подчинялось бы одному финансовому капиталу», и в которой «оставалось бы только снять верхушку и передать остальное в руки пролетариата» [10].
В России, очевидно, дело обстояло иначе, и поэтому в ленинской схеме борьба идёт не между государственным капитализмом – ещё в состоянии тенденции и учётных усилий – и социализмом – чистой “юридической возможностью”, основанной в политике на характере партии власти, но не в экономике, где преобладает мелкое производство – «мелкая буржуазия плюс частнохозяйственный капитализм – подчёркивает Ленин – борются вместе, заодно, и против государственного капитализма, и против социализма» [11].
О результатах этой борьбы можно судить по тому, как выглядит современное российское сельское хозяйство, которое не только не ликвидировало мелкое производство, но и увековечило его под фальшивой “коллективистской” личиной колхозов. В следующей главе мы рассмотрим экономическое содержание и социальное влияние кооперативов, которые мало чем отличаются от тех, что существуют в западных капиталистических странах.
Мы лишь хотим подчеркнуть, что партия российского пролетариата не пала перед лицом “новых форм”, которые марксизм “не мог предвидеть”, перед лицом колоссального термитника бюрократов, который рабочий класс выносил внутри себя, а была побеждена российскими историческими и социальными условиями, которые, как было известно с самого начала, можно было преодолеть только с помощью европейской коммунистической революции.
Худшая из сталинистских фальсификаций – это заявление о том, что в таких условиях был “построен социализм”. Ленин заранее, ещё во время НЭПа, разоблачил эту мерзость: «Построить коммунистическое общество руками коммунистов – говорит он – это – ребячья, совершенно ребячья идея. Коммунисты – это капля в море, капля в народном море». Речь идёт о том, чтобы сделать это, добавляет он, «чужими руками» [12], то есть позволить непролетарским классам модернизировать технику производства, научиться пользоваться современными машинами, короче говоря, реализовать условия социализма, а не сам социализм; и эти условия не имеют другого названия, кроме как капитализм!
Развитие капитализма – это ликвидация мелкого производства. Российские коммунисты пытались сделать это не буржуазным, а коммунистическим способом, то есть сохранив существование и трудовые возможности парцеллярного производителя, вырвав его из унизительной “собственности”, которая является ещё большим рабством, чем крепостное право. Именно в “аграрных коммунах” большевики пытались объединить крестьянство на основе коллективного управления и распределения, без индивидуальной собственности, без наёмного труда и т. д. Это им не удалось, так же как впоследствии не удался другой путь, бухаринский, основанный на надежде на увеличение оборотного капитала среднего крестьянина.
“Решение”, которое удалось, было сталинистским – принудительная коллективизация, самая страшная, варварская и реакционная из всех возможных. Страшная, потому что она была порождена почти апокалиптическим насилием. Варварская, потому что сопровождалась неисчислимым уничтожением богатств, особенно истреблением скота, от которого, спустя 40 лет, до сих пор страдает современная Россия. Реакционная, потому что стабилизировала мелкого производителя – в отличие от западного капитализма, который его уничтожает – в системе, неадекватной по производительности и ретроградной по идеологии. Колхозник, сочетающий в себе эгоизм и жадность сельского труженика-собственника, как раз и является символом победы крестьянства над пролетариатом, победы, которая и есть истинная суть “социализма в отдельно взятой стране”.
Forgiatore di militanti
«Come il geologo affonda la sua sonda nelle viscere della terra per trarne alla superficie campioni dei vari strati onde studiarne la natura e la formazione, così il partito si serva di me e della mia memoria come di una sonda che s’immerge nella storia di oltre mezzo secolo del movimento operaio, per approfondire lo studio dei suoi errori e delle sue sconfitte, delle sue avanzate e delle sue vittorie».
Fra tanti suoi discorsi, queste parole ci commossero di più. Pronunziate da Amadeo nel ’67 [sic!, si tratta del 1966], in una delle nostre riunioni, ci suonarono come una esortazione a non indugiare, come un invito contro il tempo, come un appello pressante. Il combattente sentiva urgere la sua ora. Dal ’45, senza sosta, con periodicità cronometrica, con tenacia impassibile, senza mai «dirlo», aveva in realtà «funzionato» da sonda, aveva frugato inesorabile nei meandri di quell’arco di tempo che va — lui testimone ed attore — dai primi lustri del secolo ai nostri giorni. Di città in città, dinanzi a uditori di un centinaio di compagni — teste canute di vecchi e cocciuti militanti, teste brune o bionde di giovani reclute entusiaste — in sottoscala di fortuna, in ambienti angusti in cui l’ossigeno non era in eccesso, per oltre un ventennio aveva martellato i «chiodi» della dottrina, chiarito come e perché — sotto la disfatta della rivoluzione in Europa — fosse avvenuta la deviazione di rotta sul cammino della III Internazionale, additato la palude in cui era affondato il movimento proletario mondiale, lumeggiato i punti di approdo cui era giunta la esperienza storica della Sinistra, proclamato sempre — nonostante tutto — la certezza esaltante della vittoria finale del Comunismo.
Lo aveva fatto e continuava a farlo nella stampa, sulle colonne del nostro giornale, in quei «fili del tempo» così vibranti per la passione del polemista. Ma in realtà il suo lavoro di scandaglio gli riusciva meglio alla presenza di compagni. Era un lavoro stimolante: la sonda scavava scavava, portava alla superficie avanzi fossili, utili ormai solo per la dimostrazione d’essere fossili, ed eventi grandiosi, ed episodi non noti, echi di scioperi memorabili, brani di risoluzioni importanti, scorci di Congressi mondiali, punti fermi della teoria rivoluzionaria. Le teste canute ne testimoniavano l’esattezza, le teste brune o bionde ne assimilavano la lezione. Era una elaborazione collettiva, non il prodotto di un singolo cervello, possente che fosse. Non era lui, Amadeo, che parlava: era la coscienza del partito, era la esperienza storica della Sinistra che per sua bocca si esprimeva, indicava alle nuove leve in quale abisso gli errori di rotta — a suo tempo denunziati — avevano portato, come e perché quegli errori non dovevano essere ripetuti mai più, pena la degenerazione irreversibile del partito la rinunzia definitiva al suo programma.
Per oltre un ventennio la sonda aveva scavato senza alcun esplicito accenno alla sua funzione; perché quell’appello patetico nel ’67 [’66]? Il combattente, sorretto sempre da un giovanile ottimismo, aveva ora la percezione esatta delle sue forze fisiche e dei loro limiti. Voleva dare di più e presto; dare fino all’estremo. Qui è il tratto essenziale di lui, il carattere autentico del rivoluzionario marxista. Chi non ha colto ciò non capirà mai nulla dell’uomo Bordiga. Altro che distacco, altro che ritiro sdegnoso! Egli era visceralmente, organicamente legato al partito: senza legame con esso il suo pensiero politico non avrebbe trovato ossigeno per vivere, terreno su cui germogliare ed espandersi. Un uditorio di compagni stimolava vieppiù la sua mente già così fervida, dava passione alla sua fede e alla sua eloquenza. Le sue cose meglio riuscite nacquero così alla presenza coadiuvante dei compagni. La commemorazione di Lenin, tenuta nel ’24 alla Camera del Lavoro di Roma, uscì come un blocco incandescente davanti ad una folla di lavoratori, e solo dopo alcuni giorni — in una pausa di riposo a Napoli — fu da lui stesso stesa a macchina per la stampa.
La verifica, alla luce storica, della giustezza della linea della Sinistra in opposizione alla tattica dell’Internazionale (governo operaio, fronte unico, fronti popolari, ecc.) non sarebbe mai stata compiuta da lui a freddo, a tavolino, da teorico solitario (e meno che mai per difendere e valorizzare l’uomo Bordiga come singolo!). Fu fatta con foga e passione in decine di riunioni, perché fosse di stimolante fiducia ai vecchi compagni che con lui, inconciliabili, avevano resistito alla canea incalzante dell’opportunismo, perché fosse d’insegnamento ai giovani, che accorrevano sempre più numerosi e avidi di sapere, perché fosse pedana di lancio per il futuro partito di classe da organizzare con una prospettiva storica più avanzata, su basi mondiali. Il partito era in lui così forte passione, che gli faceva annullare ogni intrinseco valore della propria personalità, superare ogni limite delle proprie possibilità fisiche, in una dedizione assoluta, che non esitiamo a definire, nell’avanzata vecchiezza, sovrumana.
Nessuno meglio di lui, fin dagli anni giovanili aveva compreso il ruolo, la funzione del partito sul cammino della rivoluzione. Aveva affilato le sue prime armi a contatto dell’ambiente politico napoletano, equivoco e corrotto, affetto da clientelismo e populismo, in cui scaltri demagoghi sfruttavano ad uso di carriera personale il fascino che il Socialismo, sul principio del secolo, esercitava sulle masse lavoratrici. Avvocati e professori entravano nel partito, guadagnavano la medaglietta di deputato, ne uscivano insofferenti della disciplina, spesso trascinandosi dietro gruppi di proletari ingannati dal loro rivoluzionarismo parolaio. Certo quell’ambiente contribuì a irrigidire nel giovane marxista l’innata intransigenza — che al critico superficiale apparirà poi schematica e ossessiva -, a rafforzarne la tenacia nell’esigere un partito omogeneo e aderente al programma, pronto a sacrificare il numero alla qualità dei seguaci, alieno dai calcoli elettoralistici, lontano dalle contorsioni manovriere e dai tatticismi opportunistici. Così si spiega quella sua opera instancabile, non appariscente perché non marcata con firma, spesa costantemente nella formazione di nuovi militanti. E’ ad essa che vuole limitarsi la nostra testimonianza commossa.
Lo storico non troverà traccia di questa fatica di lui, interrotta nel ’23-’24 da eventi che ebbero la loro matrice a Mosca, ripresa pazientemente nel ’45, quando sembrava temerario, nel clima euforico della «liberazione», richiamarsi alla linea della Sinistra Comunista. Sì, Amadeo fu un formidabile forgiatore di militanti. Li aveva formati, alla incisività della sua penna e alla irruenza della sua oratoria, nel ’19-’21, nell’organizzare la frazione astensionista prima e nel fondare il Partito Comunista d’Italia poi; continuò a formarli con rigore più fermo durante gli anni tremendi in cui praticamente fu a capo del partito: li ha formati di nuovo dopo, nel ventennio susseguente alla seconda guerra mondiale, più deleteria — sul movimento comunista — di quanto fosse stato la prima sui partiti della seconda Internazionale.
Nella prima fase, giovane sprizzante forza dalla testa possente, dal gesto vigoroso, affascinava per la eloquenza tutta concetti e idee-guida, cui la fede dava un ardore e una sicurezza che subito conquistavano. Sentivamo che non era lui che chiariva e propagandava l’idea; era l’idea che lo spingeva e riscaldava l’azione. Sentivamo che non la lettera, ma l’essenza del marxismo era in lui, tutta intera nella sua forza penetrativa ed espansiva nel tempo: fede nel suo immancabile realizzarsi, certezza nell’avvento di una Società senza classi.
Nella seconda fase, maturo ma non meno vigoroso e polemico, appariva come il veterano che più a fondo conosce il nemico, i segreti della sua tattica, i tranelli delle sue imboscate. Non parlava più a grandi masse, ma a ristretti uditori già sulla scia del suo pensiero: vecchi compagni superstiti, giovani che avevano già fatto esperienza nel partitone e ne erano usciti delusi, giovanissimi, che per la prima volta si accostavano all’ideale rivoluzionario. Lo storico — ripetiamo — non troverà traccia di questa fatica di lui. In pieno dilagare del culto della personalità, Amadeo prodiga il meglio del suo pensiero in maniera anonima, trasfonde pazientemente in centinaia di nuovi compagni l’esperienza non sua personale, ma della corrente di cui è stato l’interprete più autorevole e convinto, più ammirato e detestato. L’opportunismo: ecco il vecchio nemico da respingere, lo strisciante nemico che ha inquinato e distrutto — sotto l’incalzare di eventi storici sfavorevoli — i fermenti originali dell’Internazionale.
«La strada più agevole e invitante è spesso quella dell’opportunismo. Non imboccatela, compagni! Quella giusta è sempre la più aspra e la più lunga». Ci suona ancora nell’udito il timbro della sua voce, vediamo ancora il suo gesto. Negli ultimi anni ci era palese il suo sforzo per spostarsi da una città all’altra, ma lo affrontava con la serena semplicità di sempre. Ora i suoi interventi anche se duravano a lungo erano intramezzati da brevi pause, durante le quali un compagno leggeva documenti integrativi dell’argomento trattato. Era più proclive ai ricordi dei suoi incontri e colloqui coi protagonisti degli eventi che ci tenevano avvinti: Liebknecht, Rosa, Lenin, Trotski, Zinoviev. Dietro il suo capo grigio, dietro le sue spalle ancora salde, era un passato che esercitava sui compagni un fascino straordinario. Sì, erano la sua milizia esemplare, il suo tenore di vita spartano, l’identità assoluta fra predicazione e costume, la sua incorruttibilità; il suo disprezzo per il compromesso, la sua intransigenza adamantina contro ogni patteggiamento con il nemico. L’uomo che mai si era abbandonato al compiacimento per una sua affermazione individuale, che mai era intervenuto per respingere le basse calunnie con cui si era tentato colpirlo — il suo passo non cambiava ritmo nell’incalzare dei botoli alle calcagna — e che, vicino al traguardo ultimo, meno che mai poteva essere sospinto da un qualsivoglia interesse personale, continuava la sua battaglia di più che mezzo secolo, incurante della salute che si appesantiva sotto il carico degli anni, pago di legare alla causa altri combattenti e di rinsaldarne i quadri.
I giovani compagni, educati al suo metodo di lavoro, temprati al calore della sua parola e alla luce del suo esempio, non dimenticheranno il suo insegnamento. Egli, in un paese in cui improvvisazione ed empirismo, esibizionismo ed atteggiamenti donchisciotteschi trovavano vasti consensi, ha scavato in profondità. Sdegnoso del successo effimero, lo sguardo fisso alla finalità suprema, Amadeo ha lavorato sui tempi lunghi. E’ perciò che, se pure la morte fisica ha fermato il dinamismo della sua macchina meravigliosa, vive in noi, suoi compagni di fede e di lotta; vivrà in ognuno di noi, nel nostro pensiero e nella nostra passione di militanti; vivrà con l’insegnamento e l’esempio, sempre e dovunque vi sarà un oppresso da sollevare, uno sfruttato da emancipare, uno schiavo cui infondere coscienza e tempra e dare armi di combattente.
Riprendendo la Questione Cinese Pt.8
La “nuova democrazia”
Nel 1949, a seguito di una campagna militare che vede gli eserciti del Kuomintang dissolversi, nonostante gli aiuti americani, il P.C.C. prende il potere e unifica la Cina. Ma quale potere viene installato? A quale classe appartiene il potere?
La formula usata dal P.C.C. è quella della “nuova democrazia”; il potere è fondato, secondo i “comunisti” cinesi, sul Blocco di quattro classi, i cui interessi sono e devono essere solidali. Non si tratta né della dittatura della borghesia né della dittatura del proletariato, ma di una democrazia “nuova” fondata “sul popolo”, ad eccezione dei proprietari fondiari e della borghesia compradora. Le quattro classi: proletariato, contadini, piccola borghesia e borghesia nazionale gestiscono insieme il potere politico. Le contraddizioni e gli scontri che fra loro scoppiano sono, nella definizione di Mao “contraddizioni in seno al popolo”, scontri secondari sulla base di interessi comuni rappresentati dalla necessità di edificare il grande Stato cinese. Ecco in quali termini Mao si esprime sul governo della “nuova democrazia”:
«Alcuni esprimono i seguenti dubbi: quando avranno vinto, i comunisti non instaureranno la dittatura del proletariato, un sistema a partito unico come in Russia? Noi risponderemo a questo che, fra lo Stato della nuova democrazia fondato sull’alleanza di diverse classi democratiche e lo Stato socialista fondato sulla dittatura del proletariato, esiste una differenza di principio. Certamente il regime di nuova democrazia che noi difendiamo sorge sotto la direzione del proletariato, sotto la direzione del Partito Comunista. Tuttavia, durante tutto il periodo della nuova democrazia, non si potrà e di conseguenza non si dovrà avere in Cina un regime di dittatura esercitata da una sola classe». Niente dittatura di una sola classe? Tutta la concezione marxista dello Stato crolla. Fin dal Manifesto dei Comunisti del 1848 i marxisti hanno sostenuto che lo Stato è «l’organo di dominio di una classe determinata», e che lo Stato cesserà di esistere solo quando non esisteranno più classi. Nelle classiche rivoluzioni borghesi europee, si era avuto il dominio della borghesia anche se in forma democratica; nella rivoluzione russa il proletariato aveva stabilito la sua dittatura. La borghesia classica aveva sì dominato molte volte con l‘appoggio della piccola borghesia e dei contadini, ma sempre comunque nel proprio interesse di classe. Per la Russia, Lenin aveva previsto nel 1905 la possibilità di una dittatura “democratica” degli operai e dei contadini, ma questo chiaramente significava che la classe proletaria con l’appoggio dei contadini poveri avrebbe dominato sulla borghesia. Nella stessa Cina e nei paesi arretrati, le Tesi del 1920 prevedevano che il proletariato avrebbe preso il potere appoggiandosi sulle masse dei contadini senza terra, e in stretto collegamento con la dittatura proletaria nei paesi avanzati, contro la borghesia controrivoluzionaria e contro i proprietari fondiari. Ma uno Stato in cui il proletariato, i contadini poveri e la piccola borghesia dominino insieme alla borghesia, il marxismo e la storia delle lotte di classe non l’hanno mai conosciuto e mai lo conosceranno. In realtà, un simile Stato è una semplice mistificazione piccolo-borghese del tipo dello “Stato di tutto il popolo” di cui Engels rideva, e nasconde puramente e semplicemente il dominio della borghesia. Lo Stato della nuova democrazia è uno Stato borghese in cui le funzioni di sviluppo del modo di produzione capitalistico sono assunte non dalla borghesia in quanto classe sociale, ma dallo Stato che rappresenta gli interessi nazionali, cioè gli interessi dello sviluppo capitalistico. È lo Stato come capitalista generale che rappresenta in Cina gli interessi del capitalismo mondiale di fronte ad una classe borghese scarsamente sviluppata; è questo Stato capitalistico che si fa passare per rappresentante di tutte le classi del popolo. Non la dittatura di una classe sulle altre classi della società, non l’opposizione irriducibile fra proletariato e borghesia, ma l’alleanza fra le classi in nome del superiore interesse della nazione. Che cosa ha mai sognato di diverso, la borghesia dei paesi imperialisti? Che cosa sognano di diverso, i partiti opportunisti in occidente? Quale Longo o quale Agnelli ha mai pensato, per il miglior mantenimento possibile del sistema capitalistico, a qualcosa di diverso da quello che Mao scrisse nel saggio “Sulla giusta soluzione delle contraddizioni in seno al popolo”?
«È chiaro che continueranno ad esistere delle contraddizioni fra queste classi, e che quella che si manifesterà nella maniera più netta sarà la contraddizione che oppone il lavoro al capitale. Questo perché ognuna di tali classi avrà le sue proprie rivendicazioni. Velare queste contraddizioni, velare queste rivendicazioni specifiche, sarebbe ipocrisia ed errore. Ma, durante tutta la fase della nuova democrazia, queste contraddizioni, queste rivendicazioni particolari, non usciranno dal quadro delle rivendicazioni generali, e non si deve permettere che ne escano». La funzione specifica di uno Stato borghese non è mai stata definita con più chiarezza: non si deve permettere che le rivendicazioni particolari di una classe escano dal quadro delle rivendicazioni generali! Lo Stato borghese esiste proprio per impedire che le rivendicazioni specifiche della classe proletaria escano dal quadro generale dei rapporti di produzione borghesi. Che classe ha dunque vinto in Cina? Vogliamo rispondere con le parole stesse di Mao:
«…I Tre principi del popolo buttati a mare dai reazionari del Kuomintang sono stati ripresi dal popolo cinese, dal Partito comunista cinese e dagli altri democratici» — E altrove (“Sul governo di coalizione”): «La struttura economica della nuova democrazia, che noi cerchiamo di instaurare, risponde anch’essa ai principi di Sun Yat-sen.