Почему в России нет социализма (Ч. 6)
VII — Ложный “коммунизм” колхозов
Этот триумфальный компромисс следует приписывать не зрелому мышлению гениального вождя, как превозносят Сталина его подневольные поклонники во всех странах, а деспотическим требованиям весьма специфических политических и экономических условий, которые мы не можем анализировать, не обращаясь к уже упоминавшемуся здесь столкновению позиций внутри большевистской партии по аграрному вопросу. Как видно, “левые” троцкистскы отдавали приоритет развитию промышленности как необходимой предпосылке для возрождения сельского хозяйства, в то время как бухаринские “правые” делали упор на накопление капитала середняками деревни.
О той дискуссии следует помнить, потому что она категорически разграничила интересы “левых” и “правых” в партии и сталинского центра, который, к тому же, мало заботился о правоте своих противоречивых тезисов. Для него, как политического выразителя русского национального государства, было важно безжалостное уничтожение последней интернационалистской фаланги партии. Сталинизм уже действовал на своей собственной специфической почве: отказ от борьбы за мировую революцию, стабилизация и укрепление существующих структур, превращение революционного руководящего центра мирового пролетариата в чисто национальный государственный аппарат.
О намерениях и амбициях Сталина ни Троцкий, ни Бухарин ещё не знали в полной мере, настолько решающим было, по сравнению с гнусными манёврами “генсека”, значение решений, по которым они расходились. Всё это не могло иметь долговременной эффективности, пока международная революция не восстановит своё дыхание, и в этих ожиданиях различные позиции приобретали для их страстных защитников форму “всё на кон”, что приводило их скорее к непримиримости, чем к пониманию реальности. В глазах Троцкого, который не видел иного спасения, кроме энергичной индустриализации, Бухарин, политически использованный и защищаемый Сталиным, представал как защитник богатого крестьянства. С точки зрения Бухарина, приоритет индустриализации был чреват бюрократическими последствиями, и было лучше, чтобы накопление капитала, которое произойдёт позже, было доверено сельской буржуазии. Острота конфликта между “левыми” и “правыми”, одинаково приверженными сохранению экономической базы, менее неблагоприятной для диктатуры пролетариата, скрывала от обоих угрозу, нависшую над политической базой и исходящую из центра, контрреволюционную опасность которого они недооценивали.
Именно с политической целью Сталин поддержал “бухаринское решение”, привязав его к ликвидационной формуле “социализма в отдельно взятой стране”. С другой стороны, лозунг “крестьяне, обогащайтесь!” не дал того экономического результата, который предполагали “правые”: вместо того чтобы увеличить свой оборотный капитал, как надеялся Бухарин, средний крестьянин лишь улучшил своё личное потребление. Производство зерна упало настолько, что в городах вновь возник призрак голода.
В январе 1928 года производство пшеницы, оказавшееся на 25% ниже, чем в предыдущем году, вызвало дефицит в 2 млн тонн. Сталинское руководство партии и государства, находившееся за рамками критики после того, как XV съезд исключил “левых”, отреагировало на это отправкой вооружённых контингентов в деревни. Репрессии и конфискации запасов чередовались с крестьянскими восстаниями и расправами над рабочими, посланными партией в деревню. В апреле запасы зерна были полностью восстановлены; ЦК повернул назад, осудив “перегибы”, насчёт которых он сам распорядился. Можно ли утверждать, как это делают катехизисы со сталинской печатью на всех языках, что это мудрая линия поведения? В действительности ЦК действует под влиянием паники и грубейшего эмпиризма. У него нет, пишет Троцкий, никакой политической линии, которая охватывала бы не то, что несколько лет, но даже несколько месяцев! В июле ЦК запрещает все изъятия зерна, цены на которое, напротив, растут, и проводит жестокую кампанию против кулачества, в защите которого обвиняет “правых”.
В июле – всего несколько месяцев отделяли нас от очередного коллективизационного безумия – Сталин обрушился на тех, кто считал, что «мелкое крестьянское хозяйство исчерпало возможности своего дальнейшего развития» [13], и кто, как он заявил ранее в этой речи, «не имеют ничего общего с Лениным и ленинизмом»! [14] Хотя первый пятилетний план, принятый ещё в 1929 году, предусматривал коллективизацию земли лишь на 20 % и только к 1933 году, идея колхозов пробилась в центральный комитет с громкой формулой “внедрения коммунизма в сельское хозяйство”.
Атакованный в апреле 1929 года, Бухарин капитулировал в ноябре под лавиной оскорблений, клеветы и угроз в чисто сталинском стиле. В соответствии с концепцией безответственности, распространившейся до последней ячейки различных национальных КП, именно “правые” становятся козлами отпущения за провал бухаринской формулы. Эта клика, которая никогда не была способна принять никакого решения, кроме репрессивного, выйдет с ореолом открытия “решения”, которое не имеет ничего общего с социализмом: набор кооперативов, которые, действуя в рамках рыночной системы, в конечном итоге избегут всякого государственного “контроля и учёта” и соединят экономическую неадекватность мелкого производства с ретроградным и реакционным менталитетом крестьянства.
Во второй половине 1929-го и в течение всего следующего года в неописуемой неразберихе, произволе и насилии происходит то, что ЦК называет “раскулачиванием” и “коллективизацией”. И здесь политическое маневрирование, похоже, преобладает над экономической инициативой: перед угрозой голода и бунтов речь идёт о том, чтобы обратить вековую ненависть крестьянина-бедняка против крестьянина-середняка и таким образом преодолеть трудный для самого существования государства переход. Фактически ничего не готово для проведения “коллективизации”, для которой имеется всего 7 тыс. тракторов, в то время как, по словам Сталина, необходимо 250 тысяч! [15] Чтобы побудить мелкого производителя присоединиться к колхозам, они также освобождают его от необходимости вступления с собственным скотом: пусть продаёт или ест то, что имеет сам! Первые результаты этой меры оказываются катастрофическими, вызывая в некоторых регионах вооружённое сопротивление крестьян против чиновников, которые “коллективизируют” даже обувь и очки!
В решающий момент весеннего сева страх перед гражданской войной заставил правительство осудить “перегибы” коллективизации и разрешить крестьянам покинуть колхоз: массовый уход сократил общее число колхозников до половины. Как заметил Троцкий: «Фильм коллективизации разворачивался в обратном порядке» [16]. Для того чтобы новый массовый приход крестьян в колхозы стал возможен, и чтобы Сталин мог восхвалять “успехи коллективизации”, необходимо было пойти им на уступки таким образом, чтобы социально аннулировать то, что формально было “коллективным” в колхозах. Но, прежде чем рассматривать содержание коллективизации, мы должны объяснить её причины.
По общему мнению сталинистов и их левых оппонентов, это был необходимый ответ на шантаж советской власти со стороны сельской зажиточной буржуазии (кулачества), значение которой не переставало расти после революций. С другой стороны, имеющиеся цифры свидетельствуют о расширении производства среднего и мелкого крестьянства, существование которого делало развитие наёмного труда в сельском хозяйстве, который был необходимым условием постепенной ликвидации мелкого производства, крайне медленным. В этих условиях коллективизация предстаёт не как “левый поворот” сталинизма, не как “социалистическая” амбиция государственной бюрократии, а как единственное средство в отсталых условиях российской деревни ускорить и подтолкнуть – по горячим следам острого кризиса – общий ход экономики в сторону капитализма. Есть все основания полагать, что в действительности Сталин пошёл на эту авантюру, поскольку его подталкивали к этому успехи реквизиций зерна, начатых в 1929 году, благоприятные отчёты о развитии кооперативов и, прежде всего, его убеждённость в слабом сопротивлении крестьянства в целом.
Однако доказательством является детерминизм фактов, если и не статистическое доказательство: “колхозная форма” оказалась единственно возможной в экономических, социальных и политических условиях, обусловленных необратимым приливом и отливом международной революции.
Любое политическое решение приходит только в конце процесса, который устраняет решения, для которых не хватало необходимых условий; если это очевидно для революционных решений, то это в равной степени справедливо и для решений контрреволюции. После сверхчеловеческих усилий пролетариата капитализм в России не мог вернуться к “недоразвитой” форме вассальной зависимости царского времени. Он не мог быть уничтожен и социализмом, поскольку революция была побеждена. Возникновение в качестве “промежуточного решения” национального капитализма, то есть автономного российского центра накопления капитала, было возможно в таких условиях только при условии колхозной стабилизации огромной силы социальной консервации в лице крестьянства.
Этот специфический путь, по которому пошло то, что можно назвать российским капитализмом № 2, выражает сложную диалектику социальных потрясений империалистической фазы: капиталистический способ производства для тогдашней российской экономики революционен, но он возможен только благодаря победе мировой контрреволюции; пролетарская ликвидация российской буржуазии, не выполнив своей исторической миссии, тем не менее завершается торжеством буржуазных отношений производства. Понятно, что эти противоречивые события, вызывающие глубокое недоумение у целого исторического поколения революционеров, затрудняют необходимое в иных случаях разъяснение.
Однако можно сжать термины, взяв на вооружение старую лапидарную формулу Ленина, выведенную задолго до победы в октябре 1917 года и ставящую перед современной Россией фундаментальную альтернативу: пролетариат для революции или революция для пролетариата? Сталинизм – это в конечном счёте реализация первой части формулы в ущерб второй: на крови пролетариата современная Россия основала своё национальное государство. Какое значение имеет физическое исчезновение класса, исторически ответственного за эту задачу? Отношения производства, сложившиеся после многих десятилетий потрясений, являются отношениями, присущими этому классу, и гарантируют его более или менее отдалённое появление вновь.
Социальный тип, рождённый в колхозной форме, воплощает в себе длительный исторический процесс, который был необходим для достижения этого результата. В качестве работника колхоза колхозник, получающий часть продукта пропорционально производительности своего труда, схож с промышленным наёмным работником, но не станет им до конца новой эволюции непредсказуемой продолжительности, поскольку, благодаря своему небольшому участку земли, он не безраздельный собственник, а владелец средств производства, пусть и ограниченный 2-3 гектарами земли, несколькими головами скота и своим небольшим домом. В этом отношении он, казалось бы, похож на своего западного коллегу, мелкого фермера, но в отличие от последнего, разорённого ростовщиками, банком и рыночной конкуренцией, он не может быть экспроприирован: то немногое, что ему принадлежит, гарантировано законом. Таким образом, колхозник является воплощением вечного компромисса, заключённого между бывшим пролетарским государством и мелким производством.
Непременным условием социализма является концентрация капитала. Захват пролетариатом сверхцентрализованных форм, таких как тресты, картели, монополии, возможный потому, что собственность и управление там уже давно разделены – становится немыслимым, разве что ценой длительных потрясений, для мириад колхозных микрособственников. Социалистическая перспектива не только окончательно изгнана из России без новой революции, но и простая капиталистическая концентрация наталкивается на такие трудности, что и сегодня Россия стремится достичь её, возобновив с самого начала исторический процесс, уже пройденный слаборазвитыми странами. В этом смысл восстановления принципов конкуренции и рентабельности, на которые, вероятно, рассчитывают российские лидеры, чтобы ликвидировать неконкурентоспособные колхозы и в долгосрочной перспективе, которую мы рассмотрим, превратить их членов в настоящих наёмных работников.
Российский аграрный “коллективизм”, таким образом, является не социалистическим, а кооперативным. Находясь в плену законов рынка и стоимости рабочей силы, он несёт в себе все противоречия капиталистического производства, не содержа революционной закваски – уничтожения мелкого производителя. Но это позволило российскому национальному государству, прочно опирающемуся на “стабилизированное” таким образом крестьянство, ценой неисчислимых страданий пролетарского класса реализовать своё примитивное накопление и прийти к единственному элементу современного капитализма – государственному индустриализму.