Почему в России нет социализма (Ч. 7)

VIII — Все недостатки капиталистического сельского хозяйства без его преимуществ

Социализм – это, прежде всего, отмена отношений обмена, основанных на стоимости, уничтожение их фундаментальных категорий: капитала, заработной платы, денег. Эти категории сохраняются у колхозов при преобразовании мелкого сельского производителя, чьё социальное положение они кристаллизуют либо через вознаграждение деньгами (или товарами) в качестве компенсации за работу на кооперативной ферме, либо через эксплуатацию личного поля и скота, чьи продукты также могут быть проданы на рынке. Таким образом, далеко не являясь разновидностью “социализма”, колхоз скорее близок к так называемым системам “самоуправления”, которые в некоторых слаборазвитых странах, ставших политически независимыми, маскируют – посредством узурпации терминов, идентичной российскому прецеденту – роль исторического моста между архаичным натуральным производством, предшествовавшим капитализму, и его полностью развитой формой.

Рассмотрев политические мотивы “насильственной коллективизации” и подчеркнув, в частности, ту поддержку, которую сталинская контрреволюция нашла в огромном “советском” крестьянстве, мы должны теперь показать, что именно этим путём – извилистым, но с несомненными характеристиками – на руинах Октябрьской революции утвердился подлинный национальный капитализм.

Фигура колхозника хорошо отражает экономический и социальный тупик революции, которая в своих национальных границах не смогла выйти за рамки этапа буржуазной исторической трансформации.

В отличие от этого, колхоз – компромисс, неизбежно навязанный отказом от международной революционной стратегии – не перестал быть главным препятствием на пути быстрого развития капитализма в России. Это препятствие не в том смысле, что оно представляет собой неискоренимое сохранение “старого курса” на социализм, как продолжают утверждать троцкисты, несмотря на все факты, отрицающие это; напротив, оно показывает, какую тяжёлую историческую дань пролетариат заплатил контрреволюции, которая, уничтожив перспективу социализма, не предложила даже аналога создания его самых радикальных экономических и социальных предпосылок.

Указывая на экономические задержки и трудности современной России, из которых, по мнению западных экономистов и политиков, можно сделать вывод о “провале коммунизма”, мы намерены вместо этого установить их реальные причины, разрушив не только ложь сталинизма и иллюзии тех, кто утверждает, что в России сохранились “социалистические достижения”, но и критику в адрес Ленина за то, что он неосмотрительно встал на путь государственного капитализма.

Колхоз даже не относится к последней категории, не являясь “социалистическим достижением”. Его бенефициарами являются крестьяне, которые внесли в коллективный фонд участок земли и определённое количество скота (а если у них не было, то это сделало государство). Колхозник участвует в коллективной оценке всех собранных участков земли и образованного таким образом надела скота, получает долю продукта этой оценки, пропорциональную количеству дней работы, а также распоряжается участком земли и определённым количеством голов скота, продуктами которых он пользуется по своему усмотрению. По своему положению и социальной психологии колхозник так же чужд социализму, как американский фермер или садовод в кооперативе Эмилии-Романьи.

По способу оплаты своего труда в колхозе он напоминает наёмного работника, а также мелкого акционера в капиталистических странах, поскольку дополнительно получает долю от прибыли предприятия. Кроме того, доступность его крошечной вотчины обеспечивает ему положение, идентичное положению фермера на Западе. “Персонаж” российского сельского общества, наиболее похожий на пролетариат западных капиталистических стран и, следовательно, способный вести себя так же – это совхозный рабочий. Но совхоз, или государственное предприятие, представляет собой лишь небольшую часть российского аграрного производства.

Колхоз, с какой стороны ни посмотри – самый реакционный социально-экономический фактор “советского” общества, обусловленный не только консервативной психологией его членов, но и тем весом, который он имеет по отношению к единственному современному классу – пролетариату.

Легко понять, как, избежав голода и экспроприации благодаря колхозам, мелкий сельский производитель не пожалел своей крови в последней мировой войне, чтобы отстоять вместе с богатствами сталинского государства гарантии выживания и стабильности, которые оно ему обеспечивало. Но стоит взглянуть на российскую экономическую и социальную структуру в целом, чтобы понять, что это выживание и стабильность в конечном итоге обусловлены сверхэксплуатацией пролетариата.

Заурядность социальных условий в российской деревне не должна обманывать: колхозная система не только подчёркивает фундаментальные искажения капиталистического характера производственных отношений, но и является главным препятствием на пути общего повышения уровня жизни. Навязанная политической стратегией сталинизма, отделившего судьбу российского государства от судьбы международного пролетариата, колхозная форма стала почти неоценимой до такой степени, что устранить её – как того желает нынешнее “советское” руководство – можно только в результате конкуренции более высокопроизводительной формы, появление которой, если только не произойдёт всеобщего переворота, представляется ещё далеким. Достаточно нескольких цифр, чтобы зафиксировать мысли на этот счёт: средняя урожайность зерновых, которая, хотя и выросла (с 1913 по 1956 год: + 25 % по сравнению с + 30 % в США и Канаде), недостаточны по сравнению с ростом населения; всё ещё высокий процент крестьянского населения – характерное доказательство низкой производительности сельского хозяйства (42 % по сравнению с 12 % в США и 28 % во Франции); ужасающее положение животноводства, которое, помимо впечатляющего роста свиноводства (+ 63 %), зафиксировало снижение примерно на 20 % с 1913 года для мясного и молочного скота.

Недостаток колхозной системы заключается не только в её неадекватности, но и в её будущем: продав трактора колхозам, услуги которых оно до этого сдавало в аренду, российское государство лишило себя единственного доступного ему средства давления для принуждения к производству необходимых товаров, количество и цены на которые оно само устанавливало до знаменитой реформы Хрущёва. Так, тот же пропагандист этой реформы был замечен бьющим по селу и безуспешно убеждающим колхозников производить пшеницу вместо ячменя и овса, что позволяло гораздо выгоднее выращивать свиней. Таким образом, в режиме российского фальшивого социализма мотив прибыли колхозных предприятий превалирует над продовольственными потребностями “народа”, который должен быть властью!

Однако это не означает, что судьба самих колхозников райская. Напротив, создаётся впечатление, что после всех поборов с валовой продукции колхозов (включающей в себя точно такие же статьи, как и на всех западных капиталистических предприятиях, и, в частности, инвестиционную ставку того же порядка величины), остаётся совсем немного, что можно “поделить” между партнёрами. Это обстоятельство, вынуждая колхозника дополнять свою скудную “зарплату” продажей продукции своего личного поля, ещё более усугубляет анархию предложения его продукции.

Фактически низкая урожайность зерновых (которые по-прежнему составляют основу продовольственного обеспечения России) сочетается с фактической независимостью колхоза и его склонностью производить не то, что необходимо, а то, что приносит наибольший доход, тем самым снижая предложение товаров на официальном рынке и повышая цены на частном. Фактически, колхозник зарабатывает на продаже продукции своего участка на рынке столько же, сколько и на работе в колхозе. Чтобы понять, какой ценой городскому наёмному работнику приходится платить за свои средства к существованию, достаточно знать, что в 1938 году три четверти сельскохозяйственной продукции, поступавшей на рынок, всё ещё поступало с индивидуальных земельных участков, а менее четверти оставшейся обеспечивали собственно колхозы; даже сегодня половина общего дохода колхозника складывается из плодов труда на его участке земли.

Здесь нет места для рассказа о том, как “хрущёвская реформа” колхозов была навязана “советскому” руководству (см. наш “Диалог со Сталиным”), но она демонстрирует, что российская экономика – и в особенности её ахиллесова пята, сельское хозяйство – подчиняется неумолимым законам капитализма. Единственным неопровержимым критерием социализма является победа потребительной стоимости над меновой: только когда это становится реальностью, можно говорить о том, что производство служит потребностям людей, а не капитала. Псевдосоциалистическое сельское хозяйство СССР вопиюще иллюстрирует обратное. Именно законы рынка, а не самые элементарные потребности трудящихся, количественно и качественно определяют производство колхозов.

Само развитие российской экономики в целом, позволяющее и вынуждающее её одновременно выходить на мировой рынок, ещё больше высвечивает её противоречия. Международная конкуренция требует низких издержек производства, а значит, и снижения цен на сельскохозяйственную продукцию, чтобы прокормить наёмную рабочую силу, не переплачивая ей. Это одно из фундаментальных противоречий капитализма, поскольку из-за естественных ограничений, наложенных в сельском хозяйстве на кругооборот капитала, он преимущественно направляется в промышленность. Повышение производительности труда в сельском хозяйстве, которого западный капитализм в любом случае добился благодаря индустриализации посевов и экспроприации на протяжении веков мелкого производителя, российскому капитализму достичь гораздо труднее из-за неподвижного колхозного сектора, который “советская” власть стремится только “отбирать”, поощряя прибыльные колхозы в противовес убыточным.

Можно представить себе, какой степени эксплуатации должна подвергнуть эта власть своих промышленных наёмных работников, чтобы в равной степени добиться успеха в снижении издержек производства, добавив тем самым к всеобщему несчастью аграрного сектора, обусловленному описанными нами условиями, эксплуатацию рабочих.

Российский капитализм, как и все молодые капитализмы, бросает самый яркий свет на все противоречия капитализма в целом. Его международные лакеи не смогут долго молчать об эксплуататорской природе мнимого “социализма в отдельно взятой стране”, бесконечно поддерживая суеверие, которое во всех странах обезоруживает пролетариат перед лицом его собственной буржуазии.

IX — Реальность российского капитализма

Доказательство эксплуатации рабочей силы заключается не только в том, что рабочий класс получает лишь часть общественного продукта, в то время как класс, который ничего не делает, присваивает большую часть для собственного потребления. Такая “несправедливость” не могла бы содержать в себе перспективу возможной и необходимой гибели капитализма. Что бесповоротно осуждает его на историческом уровне, так это необходимость, в которой он оказался, превращать всё большую часть общественного продукта в капитал. Эта слепая социальная сила выживает только за счёт всё большего обострения собственных противоречий, а значит, и восстания того класса, который становится её первой жертвой.

Поэтому осуждение существования этой слепой силы в самозванной “социалистической” России означает не “нападки и клевету на коммунизм”, как утверждают убеждённые сталинисты, а, скорее, обличение его самой бесстыдной подделки; это значит направить инстинктивное отвращение рабочих к видимым проявлениям капитализма против его внутренней сущности, против его убийственных категорий – зарплаты, денег, конкуренции; это значит показать, что пролетарское движение потерпело поражение потому, что в России и в других странах оно капитулировало перед этими категориями.

О жесточайшей эксплуатации рабочей силы в России писали и другие. Мы же ограничимся иллюстрацией её причин в свете одного из характернейших законов капитализма – свойственного всем буржуазным странам усиленного развития сектора, производящего предметы производства (I), в ущерб сектору, производящему предметы потребления (II).

“Не масло, а пушки” – эту гитлеровскую формулу, над которой ещё вчера потешались те, кто сегодня подражает ей с помощью “force de frappe” и “сдерживающих факторов”, можно перевести на русский язык так: не обувь, а машины, не лёгкая промышленность, а тяжёлая, не потребление, а накопление. Достаточно нескольких цифр, чтобы доказать это: с 1913-го по 1964 год общий объём промышленного производства в России увеличился на 62 процентных пункта, по I разделу – на 141, по II разделу – на 20. С учётом демографического подъёма, произошедшего между этими двумя датами, сектор производственных товаров вырос в 113 раз, сектор товаров потребления – в 12!

Но гораздо важнее социальные последствия этого контраста между производством и потреблением. Можно преодолеть “отсталость” лёгкой промышленности, устранить её недостатки, но российская экономика уже не освободится от неразрывного противоречия капитализма: накопления богатства на одном полюсе и несчастья на другом.

Инженер, техник, специалист уже имеет свою виллу на Чёрном море, а неквалифицированным рабочим, татарам, киргизам, калмыкам, оторванным от сельской или природной жизни, не остаётся ничего, кроме страданий, воплощённых в Италии иммигрантами с юга, во Франции – алжирцами или португальцами.

То, что сегодня этот чудовищный аспект “русской модели” социализма не вызывает у трудящихся возмущения – тягчайшее преступление, за которое сталинизм будет осуждён историей. Он свёл термины “социализм” и “капитализм” к разным ярлыкам для обозначения одного и того же содержания.

Когда рабочие и служащие принимают сдельную оплату труда, иерархию зарплат и все другие аспекты конкуренции между продавцами рабочей силы как вечные, оппортунистическому интеллигенту, убеждённому, что главной заслугой Октябрьской революции было избавление России от экономической отсталости, легко приравнять социализм к накоплению капитала. Тот факт, что весь “третий мир”, восставший против империализма, в свою очередь принимает эту концепцию, демонстрирует масштабы поражения пролетарского движения, которое не только уничтожило живую силу рабочего класса, но и глубоко изменило его политическое сознание. Следование по этому ужасному “пути к социализму” обрекает пролетариев всех стран мира на то, чтобы один за другим пройти через ужасные испытания, которые повсеместно выпали на долю капитализма.

Вспомните, что было в России при Сталине. Пятилетние планы – слишком лёгкие для восхищения западного интеллектуала, который никогда в жизни не прикасался к орудиям труда – были буквально трудовым адом, вьюгой человеческой энергии. Путём подавления самых элементарных гарантий рабочих, введения института “трудовой книжки” состояние российского наёмного работника было возвращено на тот же уровень, что и состояние французского наёмного работника под полицейскими плетьми Второй империи; они склонили рабочих к позорным методам стахановщины, вербуя рабочую силу репрессиями; они растратили её на зачастую бесполезные “достижения”; они назвали плоды бюрократического пренебрежения саботажем и заставили расплачиваться за него на чудовищных средневековых судилищах “троцкистов” или тех, кого ими назвали.

Эти “сталинские перегибы” были вызваны не “специфическими условиями” “русского социализма”, как утверждают сегодня те, кто обязан им своими синекурами бюрократов или политиков, а общими, универсальными условиями, присущими генезису любого капитализма. Первоначальное накопление британского капитализма убило тысячи свободных крестьян; зарождающийся российский капитализм превратил граждан в политических головорезов, чтобы сделать их лучшими подневольными работниками. Во время второй мировой войны руководители нквд, политической полиции, испытывавшие нехватку рабочей силы в концентрационных лагерях, назидательно самокритично заявляли: «Мы были недостаточно бдительны!».

Все эти злодеяния совершались путём возжигания ложного идола, воспевающего дифирамбы социализму и при этом приносящего себя в жертву производству! Послевоенный промышленный подъём способствовал этому суеверию: по мнению Сталина, загнивающий капитализм уже не мог развивать производительные силы, поэтому “доказательством” социализма в СССР служила растущая кривая производственных показателей, в то время как на капиталистическом Западе они стагнировали. (Тем временем для западных “коммунистов”, членов буржуазных правительств “патриотической реконструкции”, забастовки стали “оружием трестов”!)

Иллюзия должна была продержаться достаточно долго, чтобы западная экономика набрала новый импульс. Это константа в истории капитализма: темпы роста производства снижаются по мере старения капитализма. Этот темп, который был тем более высок для молодого российского капитализма, потому что он начинался практически с нуля, впоследствии будет снижаться, как и для более старых капитализмов. Если бы годовой темп прироста производства действительно был критерием социализма, то пришлось бы признать, что значительно омоложенные военными разрушениями Федеративная Германия и Япония, чьи темпы производства галопируют, являются более социалистическими, чем Россия! Действительно, в последней среднегодовой прирост производства постепенно замедляется: 22,6 % с 1947 по 1951 год; 13,1 % с 1951 по 1955 год; 9,1 % с 1959 по 1965 год. Этот факт, повторяющийся в истории всех капитализмов, подтверждает, что российская экономика не избежала ни одной из их существенных особенностей.

Сталинский блеф о неодолимом марше российского производства должен был рухнуть, послужив предлогом сначала в “холодной войне”, а затем в “разрядке” между русскими и американцами. Мало того, что “чудеса” “советского” производства, несмотря на хрущёвские фанфары, не смогли убедить американских капиталистов в “превосходстве социалистической системы над капиталистической”, так ещё и пропагандист “мирного соревнования различных систем” вынужден был признать необходимость для России пройти техническую школу Запада.

Со словами, произнесёнными российским экономистом Либерманом – производительность труда, рентабельность предприятия – спадают последние завесы, скрывающие реальность российского капитализма. В СССР закончилась фаза первоначального накопления капитала: российское производство стремится к выходу на мировой рынок и поэтому должно подчиняться всем его требованиям. Рынок – это место, где товары сталкиваются друг с другом. Сказать “товар” – значит сказать “прибыль”. Российское производство – это тоже производство ради прибыли.

Но этот термин следует понимать в его марксистском смысле – прибавочная стоимость, предназначенная для превращения в капитал – а не в вульгарном смысле “прибыль хозяина”. Под этой грубой маскировкой сталинистам было легко отрицать его существование, поскольку частной собственности на средства производства в России не существует.

Что касается их левых оппонентов, которые даже признают факт эксплуатации российской рабочей силы, то они в большинстве своём упираются в тот же юридический и чисто формальный критерий, ссылаясь на существование “бюрократии”, которая произвольно монополизирует национальный продукт. Это объяснение ничего не объясняет: “бюрократия” всегда, в большей или меньшей степени, появлялась в соответствии с генезисом и становлением всех великих способов производства, и именно природа этих способов производства определяет её задачи и привилегии, а не она определяет эту природу. Более того, структуры современного капитализма имеют тенденцию к унификации – причём как на Западе, так и в России – в их “традиционном выражении”. Европейский и американский капитализм “бюрократизируется” до такой степени, что после длительного разделения собственности и управления функция государства становится решающей и порождает целую мафию “менеджеров” и бизнесменов, которые являются настоящими хозяевами экономики. Россия, отшатнувшись, “либерализует” производство, то есть ослабляет контроль над ним, превознося достоинства конкуренции, торговли и свободного предпринимательства, хотя этот процесс не прямолинеен, а противоречив, по политическим и социальным причинам, которые мы обязательно рассмотрим в будущем.

Применительно к экономической истории России критерии, изложенные в начале этой серии статей, позволяют проследить генезис российского капитализма.

Заработная плата и накопление капитала явно несовместимыми с социализмом. Навязанные Октябрьской революции экономической отсталостью страны, они оставляли открытой перспективу будущего социализма лишь в той строгой мере, в какой их применение ограничивалось удовлетворением потребностей общественной жизни в России и строго подчинялось стратегии международного расширения революции.

Отказавшись от этой стратегии и переведя “мирное сосуществование” в борьбу за мировой рынок, Россия должна была провозгласить при свете дня главенство в своей экономике универсальных категорий капитализма – конкуренции, прибыли.

Конечно, они появились без существования господствующего буржуазного класса, который, однако, бюрократия обеспечивает как промежуточный, приближающийся к своему концу. Но этот класс не может бесконечно оставаться подпольным, скрытым, почти конспиративным, каким он является и сегодня.

От его имени действуют политические коммивояжёры, заключающие торговые соглашения в иностранных столицах, а также военные, которые террором подавляют любое стремление к освобождению со стороны “братских партий” в Центральной Европе или на Балканах. Дипломаты, “помогающие” арабским странам или Северному Вьетнаму, и танки, “наводящие порядок” в Чехословакии – в равной степени инструменты будущей российской капиталистической буржуазии.

Военный угнетатель, прежде чем стать “жизнеспособным” конкурентом, принудитель к принудительному труду, прежде чем вымогать прибавочную стоимость в изысканной манере своих западных конкурентов, российский капитализм за полвека сталинизма прошёл путь, отмеченный кровью, насилием, бесчестием и коррупцией, который является главной дорогой любого капитализма.

Урок, который можно извлечь из этого, можно сформулировать в нескольких предложениях.

Возможность социализма в России была обусловлена победой европейской коммунистической революции. Cамозванец- Сталин, выдав существующие в России производственные отношения за некапиталистические, стёр все, даже самые элементарные, различия между социализмом и капитализмом и уничтожил единственное реальное оружие пролетариата – его классовую программу.

Суть этой программы: на политическом уровне – диктатура пролетариата, на экономическом – отказ от мелкотоварного обмена, основанного на эксплуатации рабочей силы. Из этих двух условий социализма Октябрьская революция добилась только первого, не сумев сохранить его более чем на несколько лет, а второго она добиться не смогла – и её лидеры это знали.

Диктатура пролетариата умерла в ходе вырождения большевистской партии. Став инструментом “советского” государства, а не его хозяином, она сделала невозможной как международную победу пролетариата, так и уничтожение государства, что является основополагающим моментом марксизма. Если в социальном плане “демократическая конституция 1936 года” давала верховенство огромной консервативной массе крестьянства, то в экономическом плане Россия окончательно подчинилась закону стоимости, механизму накопления капитала, непреодолимые силы которого должны были без помощи международной революции воспроизвести в России те же плевелы и чудовища, что и везде.

В то время, когда неумолимая логика фактов раскрывает даже самым недоверчивым глазам подлости и противоречия фальшивого русского социализма, его разоблачение является первой предпосылкой для возвращения международного пролетариата к своим революционным целям и для восстановления в глазах эксплуатируемых всего мира основополагающих принципов коммунизма.