Доклад и выступления Представителя левых Коммунистической партии Италии

Третий (Коммунистический) Интернационал

ШЕСТОЙ РАСШИРЕННЫЙ ПЛЕНУМ ИСПОЛКОМА КОМИНТЕРНА

ЗАСЕДАНИЕ ПЯТОЕ — 23 ФЕВРАЛЯ 1926 ГОДА.

Продолжение прений по отчету Исполкома: речь т. Бордиги

Бордига (Италия). Товарищи! Хотя мы обсуждаем сейчас проект тезисов и доклад, но я считаю совершению невозможным вести нашу дискуссию исключительно в рамках этих тезисов и доклада.

 Как я уже говорил на различных конгрессах Интернационала, мы неоднократно вырабатывали тексты и декларации, — порою очень хорошие и со всех точек зрения удовлетворительные. Но факты — в процессе развития выступлении Коминтерна — не всегда соответствовали тем надеждам, которые мы возлагали на эти декларации. Вот почему мы должны рассматривать деятельность Интернационала с точки зрения событий, происшедших после предыдущего Конгресса, перспектив, развертывающихся перед Интернационалом, и задач, стоящих перед ним. 

Я утверждаю, что обстановка, сложившаяся сейчас в Интернационале, не может быть названа удовлетворительной.

 В известном смысле слова, мы переживаем кризис. Этот кризис начался не сегодня, он длится уже долгое время. Это утверждаю не только я и товарищи из ультралевого крыла. Наличие этого кризиса признается в действительности всеми. То и дело выдвигаются новые лозунги, которые, в общем и целом, означают признание того, что в наших условиях работы должна наступить радикальная перемена, что у нас далеко не все идет как по маслу. Правда, в то же время заявляют, что не может быть и речи о ревизии и ничего менять не следует. Это очевидное противоречие. Я хотел бы в кратких чертах воспроизвести этапы истории Интернационала и доказать таким образом, что наличие ошибок, наличие кризиса в Интернационале признается всеми, а не есть плод фантазии ультралевых.

 Коммунистический Интернационал образовался после краха оппортунистического Второго Интернационала, под лозунгом создания пролетарских партий. Все сходились на том, что объективные условия были благоприятны для решительной революционной борьбы. Не хватало лишь органа, который направлял бы эту борьбу. Тогда говорили: объективная ситуация налицо, и если у нас будут коммунистические партии, способные к подлинному революционному выступлению, то тем самым мы создадим все условия, необходимые для окончательной победы. 

На III Конгрессе, после опыта многочисленных событий, и в особенности после мартовских выступлений в 1921 г. в Германии, Интернационал вынужден был констатировать недостаточность одного лишь наличия коммунистических партий. Несмотря на организацию достаточно сильных, секций Интернационала почти во всех важных странах, проблема революционной победы еще не была решена. Германская партия сочла возможным вступить в борьбу, перейдя в наступление против противника, но потерпела поражение. III. Конгресс обсудил этот вопрос и пришел к выводу, что недостаточно организовать коммунистические партии, если нет налицо объективных условий, благоприятных для борьбы. Мы не приняли во внимание, что, прежде чем повести наступление, надо обеспечить за собой сочувствие широких масс. 

Обозревая этот этап борьбы, Интернационал констатировал, что необходимо многое изменить. Обычно говорят, что в речах, произнесенных на III Конгрессе, уже содержится идея тактики единого фронта, выработанная последующими сессиями расширенного пленума на основе политического анализа положения, данного Лениным на III Конгрессе. Это не совсем верно, так как положение изменилось. В период, объективно для нас благоприятный, мы не сумели осуществить правильные методы борьбы с капитализмом. После III Конгресса речь шла уже не о том, чтобы, завоевав массы, перейти в новое наступление. Буржуазия опередила нас, и сама перешла в наступление в наиболее важных странах против рабочих организаций и коммунистических партий. Тактика завоевания в целях перехода в наступление, выработанная на III Конгрессе, стала тактикой обороны против наступления, развернутого буржуазией. Эта тактика вырабатывалась с той целью, чтобы, изучив характер наступления наших противников, добиться объединения пролетариата и завоевания масс на сторону нашей партии и перейти в контрнаступление в ближайшем будущем. Именно в этом смысле была выработана тактика единого фронта.

 Я не возражаю, разумеется, против положения III Конгресса о необходимости, сплочения масс. Я касаюсь этого вопроса лишь затем, чтоб показать, что Интернационалу пришлось признать свою неподготовленность для руководства борьбой международного пролетариата. 

Применение тактики единого фронта породило ряд правых уклонов, возникших после III и еще более после IV Конгресса: принятая нами оборонительная тактика, в условиях ослабления кризиса капитализма, постепенно принимала извращенные формы. По моему мнению, при формулировке этой тактики мы не сумели выяснить ее точного смысла. При этом мы не сумели обеспечить сохранения основного характера коммунистических партии. Я не буду повторять нашей критики тактики единого фронта в том се виде, как она понимается большинством Коминтерна. Мы были совершенно согласны с тем, что в основе борьбы должны лежать непосредственные материальные требования пролетариата. Но когда под тем предлогом, что речь идет лишь о временном этапе на пути к диктатуре пролетариата, в основу тактики единого фронта были положены новые принципы, касающиеся центральной государственной власти и рабочего правительства, — мы восстали против этого и сказали: «Здесь кончается граница правильной революционной тактики».

Мы, коммунисты, хорошо знаем, что историческое развитие рабочего класса должно привести к диктатуре пролетариата. Но массы — а речь идет о выступлениях, которые должны охватить широкие массы, — недоступны действию простой идеологической пропаганды. Мы должны влиять на развитие революционного сознания масс внутренней убедительностью нашей позиции, нашего поведения в каждой фазе событий. Эта позиция не должна находиться в противоречии с нашими конечными целями, во имя которых была основана наша партия. Агитация под таким лозунгом, как рабочее правительство, должна внести замешательство в умы рабочих и даже в партию и ее генеральный штаб. 

Я ограничиваюсь тем, что лишь напоминаю, как мы критиковали эту тактику с самого начала. Когда эта тактика привела к ошибкам, в частности к поражению в Германии в октябре 1923 г., Интернационал признал ошибочность, своей позиции. Эта ошибка разрушила наши надежды на возможность утвердиться еще в одной большой стране, что имело бы большое значение с точки зрения мировой революции,

 К несчастью, Интернационал, вместо коренного пересмотра решений IV Конгресса, удовлетворился тем, что обрушился на некоторых товарищей, допустивших ошибки при применении тактики. Вместо того, чтобы признать, что ответственность лежит на всем Интернационале, были найдены виновные в лице правого крыла германской партии. Тем не менее тезисы были пересмотрены, была создана новая формула рабочего правительства. 

Почему мы не были согласны с тезисами V Конгресса?

 Пересмотр, по-нашему, не был достаточно основателен; формулировка тезисов должна была быть более ясной. По в особенности мы протестовали против общей политики V Конгресса. Мы находили, что нельзя ликвидировать серьезных ошибок, сводя весь вопрос к отдельным лицам, и что необходимо переменить политику Коминтерна в этом вопросе. Но никто не хотел поступить прямо и мужественно. Мы несколько раз отмечали, что в нашу среду проникает дух парламентаризма и дипломатии. Все тезисы и речи выглядели очень радикально даже те, против которых они были направлены, голосовали за них, считая себя в безопасности. Но мы-то не все (понимали в буквальном смысле, мы предвидели то, что произойдет после V Конгресса, и поэтому не могли быть удовлетворены.

 Я хочу установить, что нам несколько раз приходилось признавать необходимость радикальным образом изменить общую линию. В первый раз шла речь о недооценке необходимости завоевания масс; во второй раз, в связи с тактикой единого фронта на V Конгрессе, пришлось еще сделать радикальный пересмотр. Но это не все: во время и после V Конгресса, как и во время мартовской сессии расширенного пленума, еще раз пришлось констатировать, что дела идут плохо. Шесть лет прошло с момента основания Интернационала, а партиям его все еще не удается сделать революцию. Правда, положение стало менее благоприятным, наблюдается известная стабилизация капитализма, но все же было ясно, что следует многое изменить в характере работы Интернационала. Еще не совсем разобравшись, что именно надо сделать. Коминтерн выдвинул лозунг большевизации. Это было совершенно непонятно. Как? 8 лет спустя после победы русской большевистской партии приходится признавать, что другие партии не являются еще большевистскими, что нужно предпринять радикальную перестройку, чтобы сделать их такими? И никто ранее этого не замечал?

Быть может, нам скажут: «Почему же вы не протестовали против лозунга большевизации на V Конгрессе?» Потому, что если под ним разумеется необходимость создать в наших партиях те же революционные предпосылки, которые обеспечили победу большевистской партии, то против этого никто не мог протестовать. Но теперь мы имеем дело не с простым лозунгом, а с фактами и с опытом. Нужно подвести итоги большевизации, выяснить, что она собой представляет.

 Я утверждаю, что эти итоги неблагоприятны со многих точек зрения. Стоявшая перед нами задача не была решена, и большевизация отнюдь не представляла собой шага вперед. 

Я хочу исследовать этот вопрос с различных точек зрения, прежде всего с точки зрения исторической.

 Из всех наших партий осуществила революционную победу одна только русская большевистская партия. Важнее всего для нас — пойти тем путем, которым пошла русская партия, чтобы таким образом прийти к победе. Это положение абсолютно правильно, но оно недостаточно. Не подлежит сомнению, что историческое развитие, проделанное русской партией, не может, содержать в себе все особенности развития всех других партий. Русская партия боролась в стране, в которой еще не была осуществлена либеральная буржуазная революция. Русская партия боролась в совершенно особых условиях, т.-е. в стране, где феодальное самодержавие еще не было преодолено капиталистической буржуазией. Между падением феодального самодержавия и моментом завоевания власти пролетариатом в России не было времени для создания буржуазного государственного аппарата на развалинах самодержавия и феодализма. Весь ход исторического развития в России не мог дать опыта борьбы с современным капиталистическим, либеральным, парламентарным государством, сложившимся на протяжении долгих десятилетий и научившимся обороняться. Если мы учтем это различие, то с теоретической точки зрения тот опыт, который русская революция внесла в наше понимание исторической роли рабочего класса, получит для нас еще большее значение. Одним из наиболее грандиозных исторических подтверждений учения революционного марксизма является тот факт, что даже в этих особых условиях русская революция привела к политической диктатуре пролетариата, осуществленной коммунистической партией путем захвата власти. С точки зрения теории этот факт имеет решающее значение, но с точки зрения тактики —это еще не все. Нам нужно знать, как вести борьбу против современного демократического буржуазного государства, которое защищается средствами вооруженной борьбы гораздо искуснее царского самодержавия и, сверх того, организует отчаянный идеологический отпор, создавая пораженческие настроения в рабочем классе. Вся эта проблема в целом была чужда истории русской коммунистической партии. Поэтому недостаточно истолковывать большевизацию в том смысле, что революция, осуществленная русской партией, содержит в себе решения всех стратегических проблем революционной борьбы. Интернационал должен выработать более широкое понимание и добиваться решения стратегических проблем, лежащих вне пределов русского опыта. Мы должны использовать весь русский опыт, но нужны и дополнительные элементы, опыт, приобретаемый западноевропейским рабочим классом. Мы еще не имеем перед собой опыта борьбы против буржуазной демократии, опыта преодоления трудностей, стоящих сейчас перед пролетариатом.

Другая сторона большевизации — вопрос о реорганизации партий. В 1925 году нам внезапно заявили, что вся организация секций Интернационала неправильна и что ими не усвоена еще далее азбука организации. Вышло так, что мы занимались всевозможными проблемами, но не решили основной — проблемы нашей внутренней структуры; другими словами, — что мы шли совершенно ложным путем. Я хорошо знаю, что лозунг большевизации не сводится лишь к организационным вопросам. Но он включает в себя и организационную сторону, и здесь даже подчеркивалось, что это и есть наиболее важная сторона вопроса. Нам заявили, что партии не организованы так, как была и как сейчас организована русская большевистская партия, т.-е.— на основе производственного принципа, по месту работы, они еще сохранили территориальный тип организации, совершенно несовместимый с революционными задачами и характерный для парламентаристских и социал-демократических партий. И вот, когда говорят о необходимости перестройки организационного базиса нашей партии именно в этом смысле, т.-е. не как о практической мере, применимой в некоторых странах при некоторых обстоятельствах, а как об основной необходимости для всего Интернационала, как об исправлении существенной ошибки, как о необходимой предпосылке всякой коммунистически партии, — то с этим мы согласиться не можем. Очень странно, что мы не заметили этой ошибки раньше. Говорят, что реорганизация на основе заводских ячеек заключается в тезисах III Конгресса. Но любопытно, что с 1921 г. по 1925 г. к применению этого принципа не приступали. Положение, что коммунистическая партия может организоваться лишь на основе производственного принципа—теоретически ошибочно. Маркс и Ленин совершенно ясно говорили, что революция не есть вопрос о форме организации. Чтобы разрешить проблему революции, недостаточно дать организационную формулу. Марксисты всегда вели борьбу против синдикалистских и полуутопических течений, думавших, что для осуществления революции достаточно объединить рабочие массы в те или иные организации (профсоюзы, кооперативы и т. д.). Теперь говорят (по крайней мере, в этом направлении велась кампания), что для разрешения всех проблем революции достаточно создать ячейковые организации и что русская партия совершила победоносную революцию будто бы только благодаря этой форме организации.

 Скажут, разумеется, что я преувеличиваю, но многие товарищи подтвердят, что кампания велась именно в этом духе. Рабочий класс и партийные массы получили впечатление, что фабрично-заводские ячейки — какой-то особый непогрешимый рецепт подлинного коммунизма и революции.

 Что касается меня, то я отрицаю, что коммунистическая партия должна быть непременно организована на основе заводских ячеек. Даже в организационных тезисах, выработанных Ленины м на III Конгрессе, несколько раз повторялось, что в организационных вопросах не может быть решений, пригодных для любой страны в любое время. Мы не отрицаем, что организация на основе ячеек была хороша для русской партии, для русской обстановки. Я не хочу долго останавливаться на этом вопросе; во время продолжительной дискуссии перед итальянским съездом мы отметили целый ряд причин, говоривших в России в пользу организации на основе ячеек. 

Почему мы думаем, что фабрично-заводская ячейка является неблагоприятной организационной формой для других стран?

Прежде всего потому, что группа рабочих никогда не в состоянии обсудить все политические вопросы в ячейке. Даже в докладе «Исполкома на данном пленуме отмечено, что почти во всех странах ячейкам еще не удается обсуждать политические проблемы. Это объясняют тем, что партии были перестроены слишком быстро, и при реорганизации был допущен ряд второстепенных ошибок. Никто, однако, не будет называть маловажным тот факт, что партию лишили привычных организационных форм, и что она поэтому не может справиться со своими основными задачами. Здесь речь идет не о частичных ошибках, а о ложной постановке всей проблемы. Вопрос этот очень важен. Мы утверждаем, что далеко не случайно заводские ячейки не обсуждают политических проблем. Это объясняется тем, что маленькая группа рабочих в капиталистической стране, в маленьком тесном кругу своего завода не в состоянии обсуждать проблемы общего характера и связывать непосредственные требования с конечными целями коммунизма. Маленькое собрание рабочих одной профессии, связанных лишь общими вопросами повседневной жизни, может обсуждать лишь непосредственные требования, но общие проблемы, интересующие весь рабочий класс, не найдут здесь достаточного отклика. Другими словами, таким путем нельзя вести коммунистической классово-политической работы.

 Нам скажут: вы требуете у нас того же, что и все элементы правого крыла, т.-е. смешанной территориальной организации, где всю дискуссию будут вести красноречивые интеллигенты. Но эта опасность демагогии и обмана со стороны лидеров будет существовать всегда, она существует с тех пор, как возникла пролетарская партия. Ни Маркс, ни Ленин, видевшие эту опасность во всем ее объёме, никогда и не помышляли разрешить вопрос бойкотом интеллигенции или непролетарских элементов. Они даже несколько раз подчеркивали необходимость существования «дезертиров», ушедших от господствующего класса в лагерь революции. Хорошо известно, что вообще оппортунизм и измена проникают в партию и массы через посредство некоторых вождей. Но борьбу против этой опасности надо вести иначе.

 Если бы рабочий класс мог обходиться без интеллигентов, выходцев из буржуазного лагеря, то все же он не мог бы обойтись без руководителей, агитаторов, журналистов и т. д… Оставалось бы выбирать их из среды самих рабочих. Но опасность деморализации и демагогии этих вышедших- из рабочей среды элементов, ставших вождями, не меньше опасности, которая грозит со стороны интеллигентов, в особенности ввиду умения буржуазии мобилизовать в свою пользу все силы. Хорошо известно, что иногда самую гнусную роль в рабочем движении играли именно бывшие рабочие. Наконец, разве роль интеллигенции окончилась после организации заводских ячеек в той форме, как она сейчас осуществляется? Как раз наоборот, интеллигенция и бывшие рабочие образуют весь аппарат партии. Роль этих элементов не уменьшилась, она стала еще более опасной. Если предположить, что эти элементы, обюрократившись, могут стать факторами деморализации пролетариата, то проблема остается неразрешенной. Мы теперь лишь усложнили положение, так как в узких рамках заводских собраний классовое чутье рабочих не может оказать достаточного влияния на партийную верхушку. Мы опасаемся не уменьшения влияния интеллигенции, а обратного явления. Мы указываем, что рабочие в ячейке интересуются лишь непосредственными требованиями заводской жизни и не видят крупных проблем общего революционного «развития, т.-е. что новая форма организации в меньшей степени, чем старая, наполнена классовым пролетарским содержанием в самом широком смысле этого слова.

 В России эти широкие проблемы общего революционного развития — проблема государства и захвата власти — были в каждый данный момент доступны пониманию рабочих, так как феодальный царистский аппарат прогнил, п любая группа рабочих всеми сторожами социальной жизни и административным давлением ставилась лицом к лицу с этими проблемами. Оппортунистические и «лейбористские», т.-е. узко-цеховые уклоны имели. меньше шансов проявляться в России, так как там капиталистическое государство не могло разлагать рабочее движение с помощью демократической идеологии и иллюзий классового сотрудничества. 

Мы, разумеется, должны придать организации наших партий форму, наиболее способную сопротивляться репрессиям. Мы должны стараться обезопасить себя от нападений полиции. В России этой наиболее приспособленной формой являлась именно организация на основе ячеек, ибо на улицах в городах, в общественных местах рабочее движение не могло проявлять признаков жизни вследствие крайней суровости полицейских репрессий. Было фактически невозможно организоваться вне предприятия. Лишь на заводе рабочие могли собираться, не возбуждая подозрений. К тому же только на заводе классовая борьба принимала форму борьбы между капиталом и трудом. Мелкие требования экономического характера, — как, например, вопрос о штрафах, поднятый Лениным, — были с исторической точки зрения более передовыми, чем требования либералов, направленные против самодержавия и представлявшие общий интерес для рабочих и для буржуазии. Ио вопрос о захвате центральной власти для борьбы против буржуазной демократии и о новой исторической форме государства—еще более передовой вопрос. Так как он должен был быть поставлен лишь после падения царизма, то в России завод был действительно центром борьбы, самой подходящей почвой для осуществления самостоятельной роли пролетарской партии. 

Возвращаясь к технике организации, я укажу на то, что если буржуазия и капиталисты в России были союзниками царя, то они в то же время являлись его антагонистами и одной из предпосылок той революции, которая сбросила царское самодержавие. Поэтому между буржуазией и государством не было той полной солидарности, какая существует в настоящее время в передовых капиталистических странах. В этих странах мы видим полную спайку между государственным аппаратом и предпринимателями. Это их государство, их полиция. Государственный аппарат с исторической точки зрения является орудием капитализма, который создает соответствующие органы и предоставляет их к услугам предпринимателей. Когда рабочий пытается организовать других рабочих, предприниматель обращается к помощи полиции, шпионажа и т. д. Поэтому деятельность партии на заводе в современных капиталистических странах гораздо более на виду. Для буржуазии очень легко раскрыть, что делается на заводе. Поэтому мы предлагаем перенести главные узлы организационной сети вне завода. Сошлюсь хотя бы на следующий незначительный факт. В Италии производится новый набор полицейских агентов, которым ставятся довольно трудные условия приема. И вот для тех, которые знают какое-нибудь ремесло и могут работать на заводах, эти условия отменяются; это доказывает, что полиция ищет людей, способных работать в промышленности, чтобы воспользоваться ими дли раскрытия коммунистических организации и революционных элементов. 

Между прочим, мы узнали, что одна антибольшевистская международная ассоциация, в противовес коммунистическому движению, решила организоваться на основе заводских ячеек. 

Другой довод против фабричных ячеек. Мы начинаем замечать — об этом, здесь говорилось — опасность рабочей аристократии. Очевидно, эта опасность характерна для тех периодов, когда нам угрожает оппортунизм, начинающий играть известную роль в развращении рабочего движения. Самым подходящим путем для проникновения в наши ряды влияния рабочей аристократии, без сомнения, является организация па основе ячеек, в которой преобладающую роль будут играть рабочие, занимающие более видное место в технической иерархии труда.

 По всем этим техническим и политическим причинам — мы отнюдь не делаем из этого принципиальный вопрос — мы настаиваем, чтобы организационной основой партии осталась территориальная секция.

 Значит ли это, что мы хотим пренебречь работой партии на заводах? Отрицаем ли мы, что наша работа на заводах представляет собой основу для осуществления связи с массами? Нисколько. Надо иметь па заводах свои организации, но они не могут быть основой партии. Надо создать на заводах организации, политически руководимые партией. Это должны быть организации коммунистических групп или фракций. 

В подтверждение я приведу следующий факт: такую сеть организаций мы образовали в Италии, когда фашизма еще не было, и считали эту работу наиболее важной. Это были коммунистические фракции на заводах и в профсоюзах, вполне выполнявшие свою задачу сближения партии с массами. Связь с партией вносит в эти органы, построенные на основе производства, политические и классовые элементы в широком смысле этого слова, — которые выходят из границ стихийных стремлений, возникающих в узком кругу данной отрасли промышленности и данного завода. 

Итак мы стоим за сеть коммунистических организаций на заводах. Но политическая работа должна вестись в территориальных секциях. 

Я не могу разбирать здесь заключений, сделанных о нашей позиции во время итальянской дискуссии. Вопрос о природе партии был нами теоретически разобран на съезде и в наших тезисах.

 
Нам приписывали между классовое понимание характера партии и нас обвиняли в том, что мы стремимся дать преобладание в партии чуждым элементам, как, например, интеллигенции и т. д. Это неверно. Мы не признаем организации исключительно на основе заводских ячеек, так как она приведет к тому, что в партии будут одни лишь рабочие. Нас пугает опасность леборизма— худшая антимарксистская опасность. Партия является пролетарской потому, что она идет историческим путем революции, борясь за конечные цели рабочего класса. Состав партии еще не делает ее непосредственно и автоматически рабочей, и пролетарской. Характер партии не меняется поэтому при активном участии «всех тех, кто разделяет ее учение и стремится достигнуть ее классовых целей.

 Все, что можно сказать в пользу заводских ячеек с этой точки зрения, есть лишь вульгарная демагогия, которую подкрепляют лозунгом большевизации, некоторая игнорирует борьбу марксизма и ленинизма против банальных и пораженческих взглядов оппортунизма и меньшевизма.

Перехожу к другой стороне большевизации: к вопросу о внутрипартийном режиме Коммунистического Интернационала. Было сделано повое открытие, что нашим секциям не хватает той железной большевистской дисциплины, пример которой дает нам русская партия. Говорят об абсолютном запрете фракций и об обязанности каждого члена партии, независимо от его личных мнении, участвовать в общей работе. Я думаю, что и здесь большевизация проводилась демагогическими методами. 

Если мы поставим вопрос, можно ли позволять кому угодно создавать фракции, то ясно, что на этот вопрос всякий коммунист должен ответить отрицательно. Но такая, постановка вопроса несерьезна, и опыт говорит нам, что прежние методы решения этого вопроса никогда не приносили пользы партии и Интернационалу. 

С марксистской точки зрения вопрос о внутренней дисциплине и о фракциях ставится несколько иначе и является более сложным.

 Нам говорят: «Чего вы хотите? Чтобы партия стала чем-то вроде парламента, где всякий имеет демократическое право бороться против власти и стремиться завоевать большинство?». При такой постановке вопроса на него можно дать только один ответ. Конечно, мы первые высказались бы против такого смехотворного положения. Бесспорно, коммунистические партии должны быть абсолютно едины, без разногласий и внутренних группировок. Но это утверждение— не догмат, не априорный принцип. Это — результат, к которому надо стремиться и который может быть достигнут в процессе развития и создания подлинной коммунистической партии, при правильном разрешении всех теоретических, практических и организационных вопросов. Различные течения в общем потоке классовой борьбы определяются экономическими условиями различных местных и профессиональных группировок рабочего класса. Роль политической партии заключается именно в обвинении всего общего в этих движениях в сторону революционной борьбы за основные цели мирового пролетариата. Отсутствие единства в партии доказывает наличие ошибок в политике партии и ее неспособность противодействовать уклонам, возникающим на некоторых этапах рабочего движения. Нарушения дисциплины являются признаком наличия таких недостатков. Следовательно, дисциплина есть результат, а не какая-то твердая и непоколебимая исходная точка. Это, между прочим, вытекает из добровольного характера вступления в нашу партийную организацию. Поэтому средством для борьбы с проявлением индивидуализма отнюдь не может служить какое-нибудь «уложение о наказаниях». В последнее время в наших партиях установился режим внутреннего террора, своего рода спорт репрессий, вмешательств, ломки, строгостей, производимых с каким-то особым удовольствием, как будто в этом заключается идеал партийной жизни. Сторонники этих блестящих операций, по-видимому, думают, что именно это является подлинным доказательством силы и революционной, энергии партии. Я думаю, напротив, что настоящие хорошие революционеры — это те товарищи, которые являются объектом этих чрезвычайных мер и которые принимают их очень терпеливо, чтобы не нарушать единства партии. Я думаю, что эта трата энергии, этот спорт не имеет ничего общего с той революционной работой, которую мы должны вести. В один прекрасный день придется бить и ломать капитализм, и вот тогда-то нашей партии нужно будет показать свою силу. Надо думать, что тогда революционная энергия будет измеряться другим мерилом. 

Мы не являемся сторонниками режима анархии, но мы не хотим также режима перманентных репрессий, вредящего нашему единству и нашей силе.

 При теперешнем положении, если имеется Центральный комитет, то он будет существовать всегда. Он может делать все, что ему угодно, потому что, при малейшей попытке противоречить, применяются репрессии, потому что он всегда прав, потому что он «сокрушает» интриги и оппозицию.

 Но заслуга не в том, чтобы раздавить мятеж, а в том, чтобы этого мятежа не было. Ценность единства определяется его результатами, а не режимом угрозы и террора. Наш устав должен, конечно, заключать в себе и взыскания, но эти взыскания относятся к исключительным случаям и не могут превратиться в нормальный и общий прием партийной жизни. Если какие-нибудь элементы партии явно отклоняются от общего пути, их надо бить. Но если в каком-нибудь обществе применение уложения о наказаниях становится общим правилом, то это общество отнюдь не является совершенным. 

Надо, чтобы угроза и применение взысканий остались исключением, а не правилом, спортом, идеалом для руководителей партии. Вот что нужно сделать, если мы хотим создать прочное единство в истинном смысле этого слова. 

В предложенных здесь тезисах сказано об этом много хорошего. Будет предоставлена некоторая свобода. Быть может, эта свобода несколько запоздала. Быть может, предполагается, что можно предоставить свободу уже «раздавленным», которые не смогут и шевельнуться. Но оставим в стороне тексты и вернемся к фактам. Всегда говорилось, что наши партии должны быть организованы на основе демократического централизма. Быть может, было бы неплохо подыскать другой термин вместо слова «демократический». Но эта формула была дана Лениным. Как же осуществить этот демократический централизм? Очевидно, при помощи выборности руководящих товарищей, при помощи обсуждения некоторых валеных для партии вопросов в низовых партийных организациях. Ясно, что для революционной партии вполне допустимы и исключения из этого правила. Режим партии допускает, что Центральный, комитет в том или ином случае может сказать: «Товарищи, обычно вы участвуете в обсуждении вопросов, по сейчас мы переживаем опасный момент борьбы против врага, нельзя терять ни минуты, и мы будем действовать, не советуясь с вами». Гораздо опаснее видимость обсуждения вопросов, при фактическом их разрешении в партийных верхах, с помощью того факта, что пресса и весь аппарат находятся в руках Нейтрального комитета. В Италии мы сказали, что уважаем диктатуру, но ненавидим эти джполиттианские приемы. Вы знаете, что буржуазная демократия есть лишь средство к одурачиванию легковерных людей. Быть может, эту именно демократию вы и предлагаете нам; быть может, ее-то вы и собираетесь осуществлять? Тогда мы скажем, что предпочитаем смелую диктатуру, не прикрытую лицемерием. Необходимо осуществить серьезную демократию, т.-е. такой режим, когда Центральный комитет прибегает к партийному аппарату лишь с хорошими целями, иначе в партии будут ощущаться недовольство и нездоровые настроения, в особенности среди рабочих. Абсолютно необходимо, чтобы партии была дана возможность выработать свое мнение и высказать его. Я сказал на съезде итальянской партии, что наша главная ошибка заключалась в том, что внутри партии не делалось различия между агитацией и пропагандой. Агитация ведется среди большого числа лиц, которым излагают какие-нибудь чрезвычайно простые идеи. Между тем пропаганда имеет дело с относительно небольшим числом товарищей, которым излагается и большее число и более сложных идей. И вот ошибка была в том, что внутри партии велась лишь чистая агитация. Партийную массу принципиально низвели на более низкий уровень: вместо общего сотрудничества ее рассматривали как объект воздействия. Агитация до известной степени полезна при распространении общеизвестных лозунгов с целью добиться максимума результатов, затратив минимум усилий среди широких масс, где сознательная ноля не играет большой роли. Но иначе обстоит дело в партии. Мы требуем устранения системы агитации внутри партии, которая должна объединять часть рабочего класса, имеющую классовое самосознание и действующую под его влиянием, если только вы не хотите сослаться на теорию «избранных», в которой вы необоснованно обвиняли нас. Надо, чтобы широкие партийные массы сознательно вырабатывали свое политическое мировоззрение и изучали задачи, стоящие перед коммунистической партией. Перемена внутреннего режима в этом смысле является безотлагательной необходимостью.

 Теперь — о фракциях. С моей точки зрения вопрос о фракциях не должен ставиться как вопрос моральный или уголовный. История еще не поставила этой проблемы и не разрешила се. Можно ли указать на исторический пример создания фракции для забавы? Этого никогда не было. Бывали ли примеры, чтобы оппортунизм действительно проник в партию под оболочкой фракции, чтобы он пытался с помощью фракции завоевать рабочий класс и чтобы вмешательство «сокрушителей» фракций спасло революционную партию? Опять таки— нет. Наоборот, опыт показывает, что оппортунизм проникает всегда именно под видом единства. Заинтересованный в распространении своего влияния на возможно более широкие массы, он всегда вносит свои опасные предложения, прикрываясь маской единства. История фракций доказывает нам, что фракции делают честь не тем партиям, в которых они основывались, а тем, которые их основали. История фракций, это—история Ленина; это история создания революционных партий и их защиты от оппортунистических влияний, а не история покушений на их единство! Когда образуется фракция, то нужно иметь веские доказательства, прежде чем утверждать, что это — прямой или косвенный маневр буржуазии с целью проникнуть в партию. Я не думаю, чтобы, вообще говоря, такой маневр принял именно эту форму. На итальянском съезде мы поставили этот вопрос в связи с левым крылом партии. Мы знаем историю оппортунизма. Какие группировки являются проводниками буржуазного влияния в пролетарской партии? Эти группы обычно находят благоприятную почву среди профсоюзной бюрократии пли парламентариев данной страны. Или же в партии должна образоваться группа, которая стремится навязать партии тактику классового сотрудничества и союза с другими социальными и политическими группировками. По крайней мере, чтобы иметь право говорить о необходимости уничтожения фракций, надо суметь доказать, что у ее членов имеются связи с буржуазией или с буржуазной средой, хотя бы личного порядка. Если же таких доказательств пет, то нужно искать исторических причин появления этих фракций, а не просто осуждать их. Возникновение фракций указывает, что в партии не все в порядке, и, чтобы ее оздоровить, недостаточно подавления возникших течений, а надо изучить исторические причины, вызвавшие болезнь в партии и появление в ней фракций. Чаще всего этими причинами являются идеологические и политические ошибки партии. Фракции, это—не болезнь, это — лишь ее симптом, и если вы хотите лечить больной организм — вы должны сосредоточить свое внимание не на симптомах, а на изучении причины болезни. Впрочем, в большинстве случаев речь шла не о таких группировках, которые пытались бы создать особую организацию, а лишь о мнениях, о тенденциях, стремившихся проявиться в нормальной, регулярной и коллективной работе» партии. Система охоты на группировки, скандальных кампаний, культивирования среди товарищей своего рода полицейского надзора и взаимного недоверия — что фактически и является худшим видом фракционности — только отравила истоки нашего движения и насильственно толкала всякую попытку живой критики на путь фракционности. Таким, путем нельзя добиться единства партии — можно лишь довести се до банкротства и бессилия. Необходимо глубокое изменение методов работы. Если мы не положим всему этому конец, последствия будут очень серьезны. 

Примером может служить кризис французской партии. Как во французской партии поступили по отношению к фракциям? Очень неумно, как, например, с возникающей синдикалистской фракцией. Некоторые товарищи, исключенные из партии; возвращаются к своим старым увлечениям и начинают издавать журнал, где развивают свои идеи. Они, разумеется, неправы, но причина этого важного идеологического уклона заключается не в капризе «блудного сына» Росмера или Монатта, а в ошибках французской партии и всего Интернационала.

 Разбив наголову синдикализм на почве теории, мы добились высвобождения широких рабочих масс из-под влияния синдикалистских и анархистских элементов. Теперь эти элементы снова всплывают на поверхность. Отчего? Оттого, что внутренний режим партии, его преувеличенный макиавеллизм произвел плохое впечатление на рабочий класс и создал возможность возрождения этих теории и того предрассудка, что политическая партия, это — нечто грязное, а спасение рабочего класса—лишь в экономической борьбе. Эти основные ошибки только потому могут снова прививаться среди рабочего класса, что Интернационал и коммунистические партии пе в состоянии были доказать, не путем теоретических деклараций, а на деле, что существует глубокое различие между революционной и ленинистской политикой и политикой прежних социал-демократических партий, которая и вызвала, в качестве реакции, довоенный синдикализм. Среди французского пролетариата старые лозунги «за экономические выступления и против политической борьбы» имеют вновь некоторый успех. Это происходит благодаря тому, что политическая линия коммунистической партии была сплошным рядом ошибок.

 Семар. Вы говорите, что фракции возникли благодаря ошибкам руководящего центра. Между тем правая фракция во Франции организовалась в тот момент, когда руководящий центр уже признал свои ошибки и исправил их.

Бордига. Тов. Семар, если вы рассчитываете явиться на тот свет, не имея за собой никаких заслуг, кроме признания собственных ошибок, то я не ручаюсь за спасение вашей души. Я полагаю, товарищи, что нужно уметь доказать нашей стратегией и пролетарской тактикой ошибки этих анархо-синдикалистских элементов. Иначе в рабочем классе будет усиливаться уже сложившееся впечатление, что и компартии свойственны те же ошибки, что и другим политическим партиям, в связи с чем возникает некоторое недоверие к нам. Это недоверие питается теми приемами и маневрами, которые нами применяются не только в сношениях с другими партиями, по и в нашей внутрипартийной политике, как будто бы «политика», это — искусство, техника, которая одинакова для всех партий. Создается такое впечатление, что мы руководимся кодексом политических правил, макиавеллизмом, если хотите. А между тем партия рабочего класса, наоборот, должна создать новую форму политики, не имеющую ничего общего с хитрыми и низкими приемами буржуазного парламентаризма. Если пролетариат не сможет в этом убедиться, то мы никогда не получим серьезного влияния в его рядах, будем лить воду на мельницу анархо-синдикализма.

 Что касается правого течения во Франции, то я не колеблюсь заявить, что б общем и целом считаю его здоровым, а отнюдь не проявлением мелкобуржуазной идеологии. Его теория и тактика ложны, по они представляют собой законную и отчасти весьма полезную реакцию против политических ошибок и неудовлетворительного режима, установленного руководящим центром. Но не один ЦК партии несет ответственность за эти ошибки, ибо общая линия Коминтерна неизбежно ведет к образованию фракций. Разумеется, по вопросу о едином фронте я держусь взглядов, диаметрально противоположных взглядам правого крыла во. Франции, но считаю совершенно верным его указание на то, что формулы, данные V Конгрессом, неясны и неудовлетворительны. Они допускают иногда образование единого фронта сверху, но добавляют, что социал-демократия есть левая группа буржуазии, и нужно поставить себе целью разоблачение вождей; вот и все. На такой позиции невозможно удержаться. Французские рабочие устали от применения этой абсурдной тактики во Франции. Но, разумеется, некоторые вожди оппозиции неправы и идут ложным путем, делая вывод о необходимости «честного» единого фронта и коалиции с социал-демократией.

 Разумеется, если свести позицию правой фракции к вопросу, хорошо ли сотрудничать в журнале, стоящем вне партии, вне ее контроля, то ответ может быть только один. Но это не выводит нас из тупика. Надо искать других путей и всерьез отречься от политической липни русской и французской партии во многих вопросах. Ничего нельзя добиться путем механического применения правил катехизиса по вопросам личного поведения по отношению к оппозиционерам: Лорио и т. д. Чтобы исправить ошибки, недостаточно рубить сплеча, надо найти и устранить основную причину, нервирующую партию и ведущую к образованию фракции. 

Нам скажут: «Чтобы исправить ошибки нашей машины по большевизации, существует международный центр, это — большинство Интернационала, которое должно вмешаться, если какой-нибудь ЦК совершает слишком серьезные ошибки. Вот что нам предлагали в качестве гарантии против уклонов отдельных секций. Но на практике эта система не отвечает потребностям борьбы. Мы имеем пример такого вмешательства в дела германской партии. ЦК КПГ стал всемогущим, он парализовал всякую оппозиции в партии, и все-таки был кто-то еще выше, который в определенный момент наказал, изгнал, покарал за все преступления и все ошибки, совершенные этим ЦК, это был Исполком Коминтерна с его Открытый письмом. Правильно ли это? Конечно, нет! Какое впечатление производит такой шаг? Мы это видели в дискуссии перед итальянским съездом. Вполне ортодоксальный, хороший товарищ был послан на германский съезд. Он видит, что все идет хорошо, что подавляющее большинство вотирует за тезисы Интернационала, что новый ЦК, если не считать незначительного меньшинства, составляется вполне единодушно. Итальянский делегат возвращается и представляет благоприятный доклад о германской партии. Он пишет статью, в которой выставляет се образцом большевистских партий для итальянских левых. Возможно, что после этого некоторые товарищи из оппозиции стали сторонниками большевизации. Но две недели спустя, как снег на голову, падает Открытое письмо Исполкома, из которого явствует, что внутренняя жизнь германской партии совершенно неудовлетворительна, что там, существует диктатура, что тактика насквозь неправильна, что допущены огромные. ошибки и уклоны, что идеология там далеко не ленинская. Забывают, что на V Конгрессе левое германское крыло было провозглашено самым совершенным из большевистских руководящих центров, и его безжалостно отстраняют. К нему применяют тот же метод, который раньше был применен к правой. Лозунг V Конгресса гласил: «Виноват Врандлер». Теперешний лозунг: «Виновата Рут Фишер». Такими приемами не завоюешь симпатий рабочих масс. Нельзя сказать, что ответственность за ошибки падает лишь на некоторых товарищей, — ведь Коминтерн следил за развитием событий, он мог и должен был знать свойства руководителей и их ошибки в политических выступлениях. Может быть, мне скажут, что я защищаю теперь германских левых, как на V Конгрессе мне говорили, что я защищаю правых. Между тем я не солидаризируюсь политически ни с теми, ни с другими, но считаю, что и в том и в другом случае ответственность за ошибки падает на весь Коминтерн, который полностью солидаризировался с этими группами, представил их как самые лучшие из всех течений и доверил им партию. 

Вмешательство международного центра в дела национальных секций несколько раз оказалось малоуспешным. Виною этому самые методы работы Коминтерна, его сношений с отдельными секциями и формирований руководящих центров. Я уже на предыдущем конгрессе подвергал критике наши способы работы. В наших высших органах и на наших конгрессах нет коллективной работы. Высший центр является чем-то чуждым секциям; он ведет с ними дискуссию и в каждой секции выбирает фракцию, которая пользуется его поддержкой. Во всех вопросах этот центр поддерживается всеми другими секциями, которые думают, что таким поведением они обеспечат, когда придет их очередь, хорошее к себе отношение. Отдельные группы вождей становятся на эту «рыночную» точку зрения. Но нам говорят: Международный центр создастся гегемонией русской партии, оправдываемой тем, что она выиграла революцию, что в ее стране заседает Коминтерн. Поэтому необходимо придавать особое значение решениям, подсказанным русской партией, которая является нашим руководителем. Но тогда возникает вопрос, каким путем русская партия разрешает международные проблемы? Все мы имеем право поставить этот вопрос. После последних событий, последней дискуссии, эта точка опоры, поддерживающая всю систему, уже не кажется нам достаточно устойчивой. Во время последней дискуссии в русской партии мы видели, как товарищи, претендующие на одинаково глубокое знание ленинизма и имеющие одинаково неоспоримое право говорить во имя большевистских революционных традиций, спорили между собой, использовывали друг против друга тексты Ленина и — каждый по-своему — истолковывали русский опыт. Не входя в дискуссию по существу, я констатирую этот неоспоримый факт. Кто же будет при таком положении вещей последней инстанцией, которая должна решать международные проблемы? Мы уже не можем ответить: «старая большевистская гвардия», потому что на практике это ведет к противоположным решениям. Таким образом точка опоры всей системы не поддается объективному исследованию. Отсюда ясна необходимость искать другого выхода. Мы можем сравнить нашу мировую организацию с пирамидой. Эта пирамида должна иметь вершину и линии, восходящие к этой вершине. В этом — олицетворение единства и необходимой централизации. Но при нашей теперешней тактике пирамида, с величайшей для себя опасностью, опирается на вершину. Надо, следовательно, перевернуть пирамиду, поставить ее на основание и придать ей устойчивое равновесие. Наше заключение о большевизации состоит в том, что нельзя обойтись второстепенными изменениями, надо глубоко преобразовать всю систему.

 Подведя, таким образом, итог прошлой работе Коминтерна, я перейду теперь к оценке нынешнего положения и будущих задач. То, что здесь говорилось о стабилизации, в общем и целом, принимается всеми нами, и нет «необходимости к этому возвращаться. Разложение капитализма идет сейчас менее быстрым томном. При общем кризисе капитализма положение обнаруживает некоторые колебания. Перед нами все еще перспектива окончательного разложения капитализма. Но когда ставят вопрос о перспективе, то, по-моему, в ее оценке допускают некоторые ошибки. Есть несколько критериев, с которыми можно подходить к вопросу о перспективе. Я считаю весьма полезным напоминание т. Зиновьева о двойной перспективе, намеченной Лениным…

 Если подходить к этому вопросу с точки зрения научного общества по изучению социальных явлений, то мы можем прийти к более или менее оптимистическим выводам, но лишь оставаясь вне происходящих событий. Но этой чисто научной перспективы недостаточно для революционной партии, которая принимает участие во всех событиях, которая сама по себе является фактором и которая не может чисто метафизически отделить анализ положения от своей борьбы. Наша партия должна всегда непосредственно увязывать свою деятельность со своими конечными целями. Необходимо всегда иметь перед собой революционную перспективу, даже в тех случаях, когда научная оценка может привести нас к пессимистическим выводам. Когда Маркс ожидал революции в 1848, 1859, 1870 гг., а Ленин после 1905 г. предвидел ее в 1907 г., т.-е. за 10 лет до ее действительного наступления, то это — не только банальная ошибка в научной оценке. Это — доказательство мощной способности к революционной ориентировке этих двух великих вождей. Дело, конечно, не в том, чтобы вечно поддерживать глупую и детскую иллюзию, будто революция всегда стучится у дверей. Речь идет об истинных революционных способностях, которые остаются неподорванными, несмотря на- все трудности, которые могут встретиться в процессе революционного развития. Вопрос о перспективе очень важен для нашей партии, и следовало бы его (подвергнуть более глубокому анализу. И я считаю неприемлемым, когда говорят, что конъюнктура изменилась в неблагоприятном для нас направлении, что ситуация 1920 года уже миновала, и этим именно обгоняется п оправдывается внутренний кризис в некоторых секциях и в Коминтерне. Это может объяснить причины некоторых ошибок, но отнюдь их не оправдывает. С точки зрения политической этого недостаточно. Мы не можем примириться с мыслью, что настоящий режим наших партий, со всеми его недостатками, есть нечто неизбежное вследствие неблагоприятного для нас положения. В этой форме вопрос поставлен неправильно. Хотя наша партия и есть фактор, влияющий на ход событий, но, с другой стороны, она сама является продуктом развития, даже в том случае, если бы нам удалось создать подлинную мировую революционную партию. Но в каком смысле события отражаются на нашей партии? В том смысле, что если кризис капитализма создает для нас благоприятные условия, то численность наших партий и наше влияние на массы должны возрасти. Если же конъюнктура становится для нас неблагоприятной и наши ряды редеют, мы должны все же сохранить неприкосновенной нашу идеологию, нашу традицию, нашу организацию и политическую линию наших выступлений. Утверждая, что для подготовки наших партий к разрешению революционных задач необходим все обостряющийся кризис капитализма, мы делаем грубую ошибку, так как ждем длительного кризиса для укрепления нашей партии, а когда это укрепление будет достигнуто, понадобится еще, чтобы экономическая ситуация оказала нам любезность продолжать оставаться революционной, дабы мы получили возможность перейти, наконец, к действию. Если же после периода неопределенной конъюнктуры кризис обостряется сразу, то мы оказываемся неспособными воспользоваться этим моментом. Эта неправильная точка зрения приведет к тому, что наши партии в такой момент окажутся в состоянии беспорядка и бессилия. Эта ошибка показывает, что мы не сумели извлечь урок из истории оппортунизма во II Интернационале. Несомненно, что до мировой войны был налицо период расцвета капитализма и конъюнктура не ухудшалась. Это отчасти объясняет оппортунистическое разложение II Интернационала, но не оправдывает его. Мы отказывались и тогда верить, что оппортунизм является необходимым и исторически неизбежным фактом. Мы говорили о необходимости сопротивляться ему, и даже до 1914 года марксистское левое крыло боролось с оппортунизмом за здоровые, революционные, пролетарские партии.

 Вопрос должен быть поставлен следующим образом. Даже в тех случаях, когда конъюнктура для нас неблагоприятна, когда перспективы неблагоприятны или относительно неблагоприятны, мы не должны допускать или оправдывать оппортунистические уклоны под тем предлогом, что объективное положение вызывает их. И если, несмотря на это, возникает внутрипартийный кризис, корни и средства к его ликвидации нужно искать в ином направлении — в системе работы, в политической линии партии, которая, вероятно, была неправильна. То же самое следует сказать и по вопросу о вождях, который был поставлен т. Троцким в предисловии к его книге «1917 год», где он дает анализ причин наших поражений, анализ, с которым я вполне солидарен. Троцкий не говорит о вождях в том смысле, что они, мол, предназначаются для этой роли самим небом. Нет, он ставит вопрос совершенно иначе. Вожди — тоже продукт деятельности партии, методов ее работы, доверия, которое она сумела завоевать. Если — несмотря на меняющееся и порою неблагоприятное положение, несмотря на оппортунистические уклоны — отбор людей, организация генеральных штабов производится удачно, нам тогда удастся выдвинуть в период решительной борьбы, конечно, не всегда Ленина, но во всяком случае просвещенное, крепкое, мужественное ядро руководителей, на что при теперешнем состоянии нашей организации мало можно надеяться. 

Другая ошибка в оценке перспективы, с которой необходимо бороться, возникает, когда мы от чисто экономического анализа переходим к анализу социальных и политических сил. Принято считать, что пребывание у власти левых буржуазных партий благоприятно для нашей борьбы и для подготовки к революции. Это — ложная точка зрения. Прежде всего она находится в противоречии с вышеприведенным утверждением, будто экономический кризис является особенно благоприятным для нас моментом, так как в период такого кризиса буржуазия организует правое правительство, в целях реакционного наступления, т.-е. объективные условия борьбы снова становятся для нас неблагоприятными. Чтобы дать марксистское решение этой проблемы, нельзя ограничиться подобными общими местами. 

Вообще неверно, будто пребывание у власти левой буржуазии является для нас благоприятным; может случиться как раз обратное. Исторические примеры показывают, что нелепо предполагать, будто образование так называемого правительства средних классов с либеральной программой облегчит нам наши задачи и даст возможность организовать борьбу против ослабленного государственного организма. Здесь также сказывается влияние неправильной оценки русского опыта. Февральская революция в 1917 году разрушила аппарат царизма. Новое правительство опиралось на либеральную буржуазию и мелкобуржуазные слои. Но еще не образовался крепкий государственный аппарат, который заменил бы самодержавие экономическим господством капитала и современным политическим парламентским представительствам. Прежде чем он успел возникнуть, пролетариат, руководимый коммунистической партией, мог с успехом повести атаку на власть. Можно ли рассчитывать, что дело пойдет таким же образом и в других странах, что и там в один прекрасный день правительство перейдет из рук буржуазных партий в руки других партий, в руки средних классов, и этим государственный аппарат будет так ослаблен, что пролетариату будет нетрудно его свергнуть. Эта упрощенная перспектива совершенно неверна. Как же обстоит дело в других странах? Можно ли сравнивать смену правого правительства левым, например, национального блока левым блоком во Франции, с изменением основ государства? Возможно, что пролетариату удастся использовать этот период для усиления своих позиций, но при обычном переходе от правого правительства к левому нет налицо основного благоприятного для коммунизма условия — общего разложения государственного аппарата. Мы не видели конкретных исторических примеров, при которых левое правительство расчистило бы дорогу рабочей революции. В 1919 году в Германии стояло у власти левое крыло буржуазии. Руководство движенцем было даже в руках- социал-демократии. Несмотря на военное положение, пережитое Германией, несмотря на чрезвычайно острый кризис, — государственный аппарат, однако, не получил настолько глубоких повреждений, чтобы облегчить победу пролетариата; не только коммунистическая революция потерпела поражение, но сами социал-демократы оказались ее палачами.

 Если мы нашей тактикой облегчим возникновение левого правительства, окажутся ли эти условия более благоприятны для нас? Нет, этого утверждать нельзя. Это меньшевистская точка зрения — верить, что и средние классы могут создать государственный механизм, отличный от буржуазного, и что период их пребывания у власти можно рассматривать как переходный период к захвату власти пролетариатом. Когда некоторые партии выставляют программу, приспособленную к интересам средних классов, то это еще не значит, что мы имеем дело с действительным переходом власти от одной социальной группировки к другой; это — лишь новый метод буржуазной обороны, и мы отнюдь не должны считать, что такой переход представляет для нас наиболее благоприятную обстановку. Она может быть использована нами, но лишь при том условии, что наша предыдущая позиция была совершенно ясна и не имела ничего общего с требованием левого правительства. 

Например, является ли фашизм в Италии торжеством правого крыла буржуазии над левым? Нет, фашизм есть нечто большее: это — синтез двух методов обороны буржуазного класса. Последние мероприятия фашистского правительства показывают, что полубуржуазный и «мелко-буржуазный состав фашистской партии нисколько не мешает ей быть непосредственным агентом капитализма. Это массовая организация (фашистская организация насчитывает миллион членов), имеющая целью не только организацию сильной реакции, особенно жестоко карающей тех, кто посягает на государственный аппарат, по и привлечение на свою сторону широких масс при помощи социал-демократических методов. В последней области фашизм потерпел кое-какие явные поражения, что полностью подтверждает нашу точку зрения классовой борьбы. Но особенно убедительно это свидетельствует об абсолютном бессилии средних классов. В последние годы они уже три раза проделывали радикальную эволюцию: в 1919—1920 гг. они шли на наши революционные митинги; в 1921 —1922 гг. — они заполняли кадры черной сотни; в 1923 г. они перешли в оппозицию после убийства Маттеоти; теперь они снова возвращаются к фашизму. Они всегда на стороне более сильного.

 Кроме того, почти во всех программах партий и правительств левого крыла имеется пункт, согласно которому конституционные «гарантии» распространяются на всех, кроме партий, имеющих целью ниспровержение существующего строя, т.-е. коммунистов.

 Ошибочное утверждение, будто приход к власти нового правительства дает нам серьезные преимущества, равносильно предположению, что средние классы способны дать самостоятельное разрешение проблемы власти. На мой взгляд, так называемая новая тактика, применяемая в Германии, во Франции и определившая тактику итальянской партии по отношению к антифашистской оппозиции в Авентине, — глубоко ошибочна. Я не могу понять, как партия, богатая революционными традициями, например, наша германская партия, могла усомниться в правильности своей тактики из-за обвинения социал-демократов в том, что она оказалась пособницей Гинденбурга, выставив самостоятельную кандидатуру на президентских выборах. В Италии мы предложили антифашистской буржуазии организовать антипарламент, в котором приняли бы участие и коммунисты. И хотя в нашей прессе писали, что этим партиям доверять нельзя и что предложение сделано с целью их разоблачения, все же на практике дело сводилось к тому, что компартия таким образом поддерживала иллюзии широких масс, ожидавших от авентинского блока ниспровержения фашизма. Эта тактика способствовала тому, что широкие массы считали возможной революционную борьбу и образование «анти-государства» не на классовой основе, а на основе сотрудничества с мелкобуржуазными и даже с чисто капиталистическими группировками. Мы не сумели воспользоваться банкротством Авентина для привлечения широких масс на сторону классового фронта. Вся эта тактика не только не имеет никаких оснований в решениях V Конгресса, по и, на мой взгляд, противоречит коммунистическим принципам и программе. 

Каковы наши задачи в ближайшем будущем? Нельзя здесь серьезно говорить о них, не поставив одновременно во всем объёме основной вопрос об историческом соотношении между Советской Россией и капиталистическим миром. Наиболее важная для нас проблема, наряду с проблемой о революционной стратегии пролетариата, проблемой мирового крестьянского движения и проблемой колониальных и угнетенных национальностей, это — проблема государственной политики русской компартии. Русская компартия должна учитывать классовые взаимоотношения в России, принимать необходимые меры борьбы с влиянием крестьянства и нарождающейся мелкой буржуазии и защищаться от внешнего нажима — сегодня экономического и дипломатического, завтра, может быть, и военного. Считаясь с тем, что мировая революция в других странах еще не развернулась, необходимо политику России строго координировать с общей революционной политикой пролетариата. Не останавливаясь подробно на всех этих вопросах, я утверждаю, что в нашей борьбе главной точкой опоры в первую очередь является рабочий класс России и его коммунистическая партия. Но крайне важно также суметь опереться на пролетариат капиталистических государств и на его классовое чувство, определяемое непосредственным соприкосновением с капиталистическим противником. Проблема русской политики не может быть разрешена в замкнутом кругу русского движения — здесь необходимо непосредственное сотрудничество всего пролетарского Коминтерна. Без этого сотрудничества возникнет угроза не только для революционной стратегии России, но и для нашей политики в капиталистических государствах. Может возникнуть тенденция к умалению характера и роли коммунистических партий. В этом смысле уже ведется атака не изнутри, а извне, со стороны социал-демократических, оппортунистических кругов. В связи с этим стоит вопрос о кампании за международное единство профсоюзов и о нашем отношении к II Интернационалу. Мы все здесь согласны, что коммунистические партии должны сохранить всю свою революционную независимость; все же необходимо указать на возможность возникновения тенденции к замене коммунистических партий органами менее выраженного характера с полуклассовыми целями и политически нейтрализованными. При теперешнем положении вещей наш несомненный долг — охранять нашу организацию международной коммунистической партии, борясь против всякой ликвидаторской тенденции. Можем ли мы считать после произведенной нами критики, что Коминтерн, в том его виде, в каком он сейчас существует, достаточно подготовлен к этой двойной задаче — к выработке правильной стратегии и в России, и в других странах? Можем ли мы требовать непосредственного обсуждения всех русских проблем в этом Конгрессе? К сожалению, мы должны ответить отрицательно. 

Необходим серьезный пересмотр внутреннего режима наших партий и включение в их порядок дня вопросов о тактике во всем мире и о государственной политике СССР. Но проработка этих вопросов должна производиться при новом курсе и по совершенно новым методам. В докладе и в тезисах, здесь представленных, мы не находим достаточного базиса для решения этих вопросов. Нам не нужен официальный оптимизм. Мы должны попять, что не те мелкие коррективы, которые, как мы не раз видели, вносились во внутренний режим наших партий, смогут подготовить нас к выполнению тех грандиозных задач, которые стоят перед генеральным штабом мировой революции. 

Заседание закрывается.

_________ 

(Стенографический отчет, стр. 107-125.).

ЗАСЕДАНИЕ ДЕВЯТОЕ — 25 ФЕВРАЛЯ 1926 ГОДА.

Продолжение прений по отчету Исполкома

Бордига-(Италия). Свою первую речь я посвятил политическим вопросам, стоящим перед Коминтерном. Однако возражавшие мне ораторы не только отвечали на мои замечания общего порядка, но и затрагивали итальянские дела, которых я почти не касался. Поэтому я вынужден вкратце остановиться и на этих делах.

 В последнее время насчет итальянского левого крыла создана новая теория. Занятую мною позицию представляют как явление исключительно личного порядка. Говорят о «системе Бордиги», о «теории Бордиги», о «метафизике Бордиги», как будто только я один защищаю свои собственные идеи. Поэтому я должен еще раз объявить, что высказываю перед Конгрессом не свои личные измышления, а мнения определенного течения в коммунистическом- движении Италии. Несмотря на недавнее «официальное» поражение итальянских левых, о котором я скажу еще несколько слов, вряд ли будет правильно пренебрегать ею как незначительным меньшинством. Один товарищ — рабочий, принадлежащий к левому крылу ц находящийся сейчас в России, сказал мне однажды: «Мы играем отчасти международную роль, так как итальянцы — народ эмигрантов как в смысле экономическом, так и политическом, после захвата власти фашистами». Действительно, после «похода на Рим» тысячи наших товарищей рассеялись по всему миру, принимая участие в работе местных компартий. Этот товарищ высказал также следующую интересную мысль: «Мы рассеяны по всему миру, как евреи, и если нас разбили в Италии, то мы можем утешиться тем, что и евреи в Палестине не играют такой роли, как в других странах…».

 Возвратимся к знаменитой теории об итальянском левом крыле. Во время дискуссии на нашем съезде нам было брошено обвинение в том, что по основные вопросам о роли партии, ее связи с массами существуют принципиальные расхождения между нами и Коминтерном, между нами и марксизмом и ленинизмом. Между тем имеются материалы, которые доказывают, что мы, открыто признавая наши систематические расхождения по вопросам тактики и революционной стратегии, тем не менее утверждаем, что по основным вопросам программы, по вопросам об исторической роли партии и ее связи с массами, мы стоим на совершенно правильной марксистской позиции. Наоборот, мы утверждаем, что именно наши критики стоят не на марксистской позиции. Например, когда т. Эрколи из официального итальянского большинства говорит здесь, что в заводских ячейках осуществляется связь партии с массами, что они — наиболее важное поле нашей деятельности, что в них даже вся наша работа, то, по-моему, здесь налицо серьезный уклон. Уже в итальянской дискуссии мы обнаружили немалое число уклонов у той группы, в которой принадлежит т. Эрколи. Считать, что вся работа партия заключается в осуществлении связи с массами, что при наличии такой связи все пойдет само собой, это — чистейший меньшевизм. Связь с массами нужна, но она лишь наполовину разрешает нашу задачу. Необходимо, чтобы массы получили в нашей партии центр, способный руководить ими в борьбе за конечные революционные цели. Мы знаем примеры, когда партии, имея за собой массы, но не будучи истинно революционными, вели их к поражению. Нельзя отрицать, что иногда складывается обстановка, при которой широкие массы не склонны идти за нами. В таких случаях тактика Эрколи ведет к полному оппортунизму. Когда исходят из завоевания масс как из основного принципа, вместо тот чтобы стремиться к нему, то перед нами чистейший меньшевизм. Поэтому недостаточно утверждать, что благодаря ячейкам мы добиваемся тесной связи с массами, — что, впрочем, и спорно; — необходимо еще, чтобы эта связь была революционной. Когда же говорят, что всякая органическая связь с массами сама по себе революционна, то это лишь лучшее подтверждение нашей мысли, что организация по заводским ячейкам может привести к «лейборизму». Когда говорят, что между социальной базой партии в самом узком смысле этого слова и ее политическим характером существует механическая. связь, что всякая партия, организующая рабочий класс, есть тем самым партия революционная, это — меньшевизм. Вот почему я утверждаю, что не мы покидаем здесь теорию Маркса и Ленина.

Тов. Бухарин говорил о моей речи сердечно и по-дружески. Конечно, мне не нужно здесь подтверждать, что у т. Бухарина блестящие полемические способности, но и на этот раз он поступил, как всегда… Он всегда критикует мои взгляды, следуя той легенде о теориях Бордиги, которая уже давно установилась в Коминтерне. 

Я не претендую на красоту, но мой портрет кисти Бухарина слишком уже отвратителен. Он сначала приписывает мне некоторые мнения, а затем отправляется против них в бой и разбивает в пух и прах. Закапчивая свою речь, т. Бухарин обещал, что внутренний режим Коминтерна будет изменен. Однако самая его манера полемизировать заставляет нас отнестись крайне пессимистически к этой перспективе оздоровления внутреннего режима. Оп тоже занимается агитацией, и не только среди рабочих и в партии, но даже и на пленуме Исполкома Коминтерна. Разрешите заметить, что здесь, быть может, еще легче заниматься пропагандой, чем среди рабочих. Тов. Бухарин упрощает идеи. Конечно, умение упрощать положения и формулировать их в нескольких славах очень ценно, но чрезвычайно трудно упрощать их так, чтобы это было не простой агитацией, а серьезной работой, в которой участвовали бы все: и мы по мере сил наших. Уметь упрощать без агитационной демагогии ­— вот серьезная задача для революционера, и немногим удается разрешить ее. Без сомнения, т. Бухарин имеет большие данные, которыми он обязан воспользоваться для работы внутри Коминтерна в этом направлении. Но я все же полагаю, что с тех пор, как были произнесены речи нескольких главных вождей русской революции, мы недостаточно часто слышали речи, в которых была бы действительно разрешена великая задача упрощения без демагогии. 

Тов. Бухарин нашел противоречие в том, что я сначала сказал: «революция не заключается в одной лишь проблеме организации сил», а затем рассматривал большевизацию исключительно с организационной точки зрения и предлагал чисто организационные меры, вроде той, чтобы опрокинуть знаменитую пирамиду. Все это неверно. Я критиковал большевизацию с исторической, тактической и теоретической точек зрения, а стало быть, считал ее не только организационной, но и политической и тактической проблемой, которую Коминтерну предстоит разрешить. Вы должны признать, что именно на вопросах тактики зиждется вся наша оппозиция, и только по этим вопросам мы уже на нескольких конгрессах предлагаем решения, отличающиеся от тех, которые были приняты. Совершенно очевидно, что недостаточно одних лишь организационных мер для разрешения стоящих перед нами задач. Вот почему мы ждем от вас доказательств также в области борьбы и тактики, чтобы убедиться в том, что мы действительно получили здоровое революционное руководство. 

Вот другой аргумент т. Бухарина: «Бордига, — говорит он, — ратует против механического перенесения русского опыта в другие страны, но поскольку он сам не указывает, в чем специфические особенности положения на Западе, он впадает сам в ту же ошибку». В действительности же дело обстояло совсем не так. Я сказал лишь, что всякий русский опыт полезен и должен быть усвоен нами, но нельзя обойтись пм одним. Я не отвергаю применения русского опыта, но считаю, что не в нем одном надо искать ответов на все вопросы революционной тактики. В чем же заключается тот специфический характер революционной стратегии на Западе, который, согласно Бухарину, был забыт мною? Главным образом в существовании крупных социал-демократических партий и союзов, но именно на этом я и останавливался. Я указал, что на Западе имеется буржуазно-демократический государственный аппарат, очень устойчивый и освященный традициями, который играет огромную роль, чего не было в русском движении. Отсюда проистекает также возможность погружения пролетариата в оппортунистическое болото при помощи союзов и социал-демократических партий. Именно этой коренной особенности положения на Западе был посвящен мой анализ. Возможность идеологического порабощения рабочего класса в тех странах, где еще живучи либеральные традиции, гораздо больше, чем это было в России.; потому-то мы и наблюдаем на Западе такое развитие социал-демократических организаций. Таким образом т. Бухарин не может сказать, что я противоречу себе и сам занимаюсь механическим перенесением опыта. Но я, конечно, не согласен с ним, когда он полагает, что именно тактика единого фронта должна быть перенесена целиком из русского опыта на Запад. Я считаю, что именно в этом заключается ошибка русских товарищей. Те маневры и тактические приемы, которые могли удасться с меньшевиками и эсерами, не столь сильно связанными с государственным аппаратом, не могут быть без риска перенесены на Запад. При попытках осуществить это перенесение мы наталкиваемся на возможность идеологического пленения пролетариата буржуазией и терпим подчас жестокое разочарование. Для разрешения всех тактических проблем недостаточно простой ссылки на большевизацию или обращения к истории большевистской партии. Необходим опыт, который Коминтерн должен подытожить в мировом масштабе.

 Тов. Бухарин сделал и другое возражение. Когда я говорил о разнице в постановке вопроса о фабрично-заводских ячейках в России и на Западе, то, согласно Бухарину, я будто бы утверждал при этом, что основная проблема завоевания государственной власти, которая в России была поставлена самой историей, не будет ею выдвинута на Западе. Отсюда он вывел, что у меня пессимистические социал-демократические перспективы. Между тем я лишь отметил, что, ограничивая деятельность рабочих коммунистов рамками фабрично-заводской ячейки, мы создаем опасность забвения основной проблемы завоевания власти. Я считаю, что и на Западе эта проблема поставлена историей, но роль коммунистической партии заключается в том, чтобы дать рабочему классу средства для выполнения этой задачи. Партия должна избегать маневров, спасающих буржуазию, должна избегать лейборизма, т.-е. ограничения узкими рамками цеховых интересов, который уже несколько раз позволил буржуазии удержаться у власти. 

Перехожу к итальянскому вопросу. Тов. Эрколи сказал, что моя критика, направленная против нашего предложения всем противникам фашистов образовать антипарламент, была ошибочна, ибо я не принимал во внимание сложившееся тогда положение, учитывая которое итальянский ЦК выдвинул новую тактику. Но я отрицаю правильность анализа положения, который дал ЦК. Существует документ, который широко обсуждался на съезде итальянской партии. Это — доклад т. Грамши, представленный ЦК в сентябре 1924 г. (Маттеоти был убит в июне). В этом докладе была сделана совершенно неправильная оценка положения, согласно которой фашизм уже разбит буржуазной и мелко-буржуазной оппозицией и будет ликвидирован самой монархией через парламент. 

Эрколи (с места). Мы лишь предвидели компромисс между фашизмом и авентинской оппозицией, который действительно произошел вскоре. 

Бордгпа. Нет, вы предвидели уход Муссолини от власти. Таким образом соотношение сил между фашизмом и оппозицией было представлено в совершенно ложном виде, и тем самым весь анализ был искажен. Была ошибка в перспективе и ошибка в тактике партии. Исходили из предположения, что мы имеем перед собой демократическую ситуацию. Эта мнимая ссылка на ситуацию приводит к замечательным выводам: когда обстановка реакционная, то коммунистической партии нечего делать; когда она демократическая, то дело за мелкобуржуазными партиями, а компартия должна устраниться.

 Другой аргумент Эрколи заключается в том, что наши маневры были правильны, ибо увенчались успехом. Но ведь даже товарищи из центра признают справедливой в известной степени нашу критику лозунга вхождения в антипарламент. Они, например, говорят, что декларация о нашем возвращении в парламент должна была быть сделана гораздо раньше, в июне, а не после парламентских вакаций. А мы утверждаем, что и с самого начала не надо было уходить из парламента вместе с буржуазной оппозицией, а участвовать в ее собраниях.

 Но товарищи из центра говорят: «Мы поступили хорошо, ибо добились успеха и роста влияния компартии». Между тем общее положение было таково, что буржуазная и мелкобуржуазная антифашистская оппозиция совершенно обанкротились. В такой обстановке компартия должна была завоевать огромное влияние, особенно среди рабочего класса и крестьянства, и се тактика должна была соответствовать ее роли как третьего независимого фактора политической борьбы. В действительности же мы не сумели воспользоваться всеми преимуществами, которые нам давала обстановка. Тов. Эрколи видит наш успех в численном росте партии, но нельзя связывать вопрос о политическом успехе только с численностью партии. Например, сейчас мы наблюдаем уменьшение числа членов партии, однако наш ЦК уверяет, что эта численная потеря сопровождается усилением нашего влияния. Я говорю сейчас о роли партии как политического фактора. Я хотел бы быть оптимистом, по все говорит за то, что мы прозевали чрезвычайно выгодную для нас ситуацию.

 Приступаю к последнему пункту — к рассмотрению внутреннего положения итальянской партии. Нас обвиняли в том, что мы образуем фракцию, и вся кампания по подготовке партийного съезда была построена на этом обвинении. Я заявляю, что в самом начале съезда левое крыло огласило декларацию, оспаривающую законность съезда и содержащую обращение к Коминтерну. Я не хочу возобновлять полемики, но прошу, чтобы Коминтерн высказал свое мнение относительно таких явлений, как неслыханное обвинение, брошенное т. Эрколи с этой трибуны левому крылу. Никогда мы не предлагали партийным работникам покинуть партию, чтобы занять место в «Комитете соглашения». Этого никогда де было, это было бы чудовищной ошибкой. Документ, на котором основывается это обвинение, никогда не был представлен. Имеется только письмо товарища, который будто бы получил подобное приглашение, и говорят, будто существует самое пригласительное письмо, но оно никогда не было представлено. Теперь говорят, что оно, быть может, находится где-нибудь, но когда дело касается таких серьезных обвинений, то мы имеем право требовать доказательств. Я утверждаю, что это ложь. Но оставим все это. Здесь говорили о деятельности левого крыла, о том, что в наиболее крупных организациях мы были разбиты, что там, где мы имеем влияние, партия ослабела. Между тем налицо как раз обратное. Организации, о которых говорил т. Эрколи — миланская, туринская, неаполитанская, — принадлежат именно к тем, где влияние левого крыла наиболее сильно.

 Что касается тех приемов, при помощи которых был подготовлен съезд, то я отмечу лишь следующий курьез. Выдумали такую систему, при которой оказалось, что я сам, Бордига, как член партийной организации, голосовал за тезисы ЦК. О том, как это было сделано, я скажу в другой раз, а сейчас хочу лишь дать понятие о ценности тех цифр, которые фигурировали на съезде. Я хочу еще отметить, что в нашей полемике на съезде мы дали полную критику «ординонуовизма»1— той идеологической и политической платформы, на которую стал ЦК. Мы сделали об этом вполне ясное заявление в связи с решением, обязывающим нас участвовать в ЦК. 

Перехожу к вопросу о внутреннем режиме, об обращении «пирамиды» и к вопросу о фракциях. По этим вопросам я не могу здесь отвечать на возражения т. Бухарина. Можем ли мы надеяться на изменения наших внутренних отношений в будущем? Доказывает ли это заседание пленума, что мы вступаем на новый путь? В то самое время как нам обещают устранить внутренний террор, мы слышим декларации французских и итальянских товарищей, которые нам внушают недоверие. Мы ждем от вас дела.

 Я полагаю, что охота за так. называемой фракционностью будет продолжаться и даст те же результаты, что и раньше. Мы видим это в самом способе разрешения немецкого и других вопросов. Я должен сказать, что, по-моему, метод личного унижения — плохой метод, даже в тех случаях, когда он применяется к таким политическим элементам, с которыми нужно вести решительную борьбу. Я не считаю его революционным и думаю, что большинство, доказывающее свою ортодоксальность, издеваясь над преследуемым и разбитым грешником, может быть, само состоит из бывших посрамленных оппортунистов. Мы знаем, что этот метод затронул и будет затрагивать личности, у которых не только имеется революционное прошлое, но которые остаются полезными для нашей дальнейшей борьбы. Этот метод — мания самоуничижения. Его нужно отбросить, если мы действительно претендуем на руководство революционной борьбой пролетариата. Вот почему перед лицом той картины, которую представляет из себя это заседание пленума, я вынужден отнестись пессимистически к предстоящим изменениям внутри Коминтерна п буду голосовать против предложенного проекта резолюции. 

Заседание закрывается. 

_________ 

(Стенографический отчет, стр. 252-257).

ЗАСЕДАНИЕ ЧЕТЫРНАДЦАТОЕ — 4 МАРТА 1926 ГОДА.

Продолжение прений по докладу тов. Лозовского 

Бордига (Италия). Товарищи! Я хотел бы сейчас коснуться двух вопросов: вопросов международного профсоюзного единства п профсоюзной тактики в Италии.

 Когда на V Конгрессе стал известен новый проект нашей профсоюзной тактики, т.-е. предложение международного профсоюзного единства, я выступил против него, хотя и не вполне достаточно, так как этот вопрос только что был поставлен на обсуждение и различные делегации еще не успели серьезно обсудить его.

 Я тогда обратил внимание на то, что Коминтерн часто менял свои общие решения по вопросу об отношениях между профессиональным и политическим движениями в международном масштабе. На II Конгрессе, когда Профинтерн еще не существовал и «предполагалось предоставить возможность некоторым близким нам профессиональным организациям левого крыла послать представителей на конгресс Коминтерна, я воспротивился тогда этому допущению профессиональных организаций на всемирный конгресс наших политических партий.

На III Конгрессе Коминтерна вопрос был разрешен в ином смысле. По причинам, хорошо вам известным, было решено основать Красный Интернационал Профессиональных Союзов в противовес Амстердамскому Интернационалу. На V Конгрессе точка зрения снова изменилась. Нам не предлагают немедленно отказаться от Профинтерна, но выступают с предложением слияния Профинтерна с Амстердамским Интернационалом.

 В настоящее время ясно, что речь здесь идет не только об агитационном лозунге с целью распространения нашего влияния на массы и вовлечения их в Красный Профинтерн, а о чем-то большем. Целью здесь является создание единого Интернационала Профсоюзов, как окончательное разрешение вопроса об отношениях между профессиональным и политическим движением мирового пролетариата. 

Правда, нам говорят, что для этого потребуется продолжительный период подготовки, что добиться единства можно только при известных условиях, что для того чтобы иметь возможность работать в пользу единства, необходимо создать определенные гарантии. Но все-таки мы здесь имеем дело с новой системой. Будет существовать Коммунистический Интернационал и единый Профсоюзный Интернационал, внутри которого у нас будет иметься фракция, руководимая политическим Интернационалом и стремящаяся к тому, чтобы в один прекрасный день оказаться у власти в этом едином Профсоюзном Интернационале. Такое решение представляется, судя по выдвигаемым в его пользу крайне простым аргументам, совершенно логичным. Раз мы выступаем за единый профсоюзный центр в каждой стране, раз мы являемся противниками раскола профсоюзов даже в тех случаях, когда национальный центр находится в руках желтых, то почему же такую линию за единство нельзя проводить и в международном масштабе по отношению к Интернационалу Профсоюзов? 

Я полагаю, что на это нетрудно ответить. В чем заключается разница между нашей национальной и международной тактикой? В том простом факте, что, работая и добиваясь профсоюзного единства в национальных рамках, мы проникаем и закрепляем свои позиции в профсоюзах, распространяем свое влияние на широкие массы, имея перед собою перспективу овладеть в один прекрасный день профсоюзным руководством, которое является очень важным фактором успеха в борьбе за власть. Это имеет огромное значение со всех точек зрения, так как означает, что мы закрепляем свои позиции в организациях, которые призваны играть крупную роль как в борьбе за захват власти, так и после него. Кроме того, организация наших фракций в профсоюзах с необходимостью приведет нас в период решительной борьбы к овладению центральным аппаратом. Когда массы будут вовлечены в движение и борьба примет благоприятный оборот, мы сумеем через конгрессы или как-нибудь иначе, хотя бы и насильственным переворотом, овладеть всем профсоюзным аппаратом, так как. реформисты не будут иметь никакой другой защиты, кроме союза с буржуазным государством.

 В международном же масштабе вопрос представляется в ином свете. Там борьба за захват власти и самый захват принимают совершенно иную форму. Нельзя представить себе, что решительная борьба за власть будет вестись одновременно во всех странах. Пролетариат сумеет завоевать власть только этапами, от страны к стране. Поэтому центр международного профсоюзного аппарата никогда не будет вынужден попасть в наши руки. Социал-демократы будут избегать завоевания его нами, переводя его, если революция будет подвигаться, из одного места в другое, в страны, наиболее отдаленные от места победы рабочего класса. Поэтому-то и нужно разоблачать перед пролетариатом Амстердамский Интернационал не как массовую пролетарскую организацию, а как орган буржуазии, тесло связанный с Бюро труда и с Лигой наций и не поддающийся захвату со стороны пролетариата и революционной партии. Поэтому я считаю, что старая формула: «Москва против Амстердама» была гораздо более удачна и полезна для завоевания масс.

 Однако эта аргументация может показаться очень абстрактной, и потому я перехожу к аргументам, имеющим непосредственное отношение к сложившейся обстановке. 

Каковы важнейшие факты в профессиональном движении? Каковы в общем наши перспективы? 

Из доклада т. Лозовского явствует, что мы убеждены в том, что развитие капиталистического кризиса создает в настоящее время вполне благоприятную для нас. ситуацию. Почему же мы в такой момент хотим произвести перемену в тактике, перемену, которая, несомненно, соответствует пессимистической перспективе, пессимистической оценке нашей самостоятельной работы в профсоюзах?

 Другим фактом является движение на Востоке. Докладчик подчеркнул громадное значение профессионального движения в Китае, охватывающего ужо миллион организованных рабочих. Это очень важно, ибо одной из основных предпосылок нашей тактики в национальном вопросе именно и является создание в колониальных странах и среди угнетенных народов движения, имеющего ярко выраженный классовый характер. Мы убеждены в том, что сумеем вовлечь в Красный Интернационал Профсоюзов подавляющее большинство профсоюзов колоний и Востока. Это еще один аргумент, побуждающий нас сохранить, наряду с Коминтернов, Профинтерн, а не идти на уничтожение последнего.

 Наконец, нам указывают на все увеличивающееся влияние Америки, усиливающее сопротивление капитализма силам революции путем проникновения буржуазного влияния в рабочую среду и осуществления сотрудничества классов. Мне кажется, что и этот факт подтверждает мое мнение. По мере того, как американский капитализм начинает играть все более и более крупную роль з Европе, увеличивается, как сказал т. Лозовский, и влияние американских профсоюзов на Амстердамский Интернационал. Центр тяжести все более и более переносится в американские профсоюзы, что подтверждает мое мнение о передвижении центра желтого Интернационала Профсоюзов в наиболее крепкую цитадель мировой реакции и оппортунизма. 

Если перед нами не пессимистическая перспектива, мы не можем допустить слияния с Амстердамским Интернационалом. Наоборот, надо поддерживать Красный Профинтерн, который должен продолжать свое существование. Это вовсе не исключает таких действий, которые ведут к расширению нашего влияния на массы. Можно и нужно делать предложения о едином фронте Амстердамскому Интернационалу и всем принадлежащим к нему организациям. Англо- Русский комитет должен продолжать свою деятельность в том же духе, в каком он ее проводил, существуя в качестве комитета единого фронта русских и английских профсоюзов, стремящегося привлечь к себе и другие организации. В качестве средств пропаганды и агитации это очень важно. Можно добиться таким путем весьма удовлетворительных результатов; но, с другой стороны, надо ясно представлять себе перспективу развития борьбы.

 Для нашей тактики в Англии крайне важно, чтобы все наше внимание и внимание пролетариата не поглощалось одной только ролью левого крыла в профессиональном движении. Никогда не следует забывать самой коммунистической партии, если даже она и является в настоящее время небольшим меньшинством. Необходимо, чтобы она выступала на всех этапах развития социального кризиса и борьбы в Англии как руководительница пролетариата и генеральный штаб революции. 

Теперь я скажу несколько слов о проблемах профсоюзной работы нашей итальянской партии, которые были предметам серьезной дискуссии на нашем III Конгрессе. 

Положение профдвижения в Италии хорошо известно. Фашистская реакция разрушила старый аппарат красных профсоюзов, т.-е. профсоюзов, стоящих на почве классовой борьбы, и старается в настоящее время создать сеть фашистских профорганизаций. Фашизм проводил два метода решения этого вопроса. Первый метод, который он применял, состоял в придании своим профорганизациям характера объединений, основанных на свободном и добровольном членстве. Фашистские профсоюзы чувствовали себя в то время способными конкурировать с профсоюзами нефашистскими. Но ясно, что фашистские профорганизации пользовались широкой поддержкой государства, а весь натиск реакции обрушился на нефашистские профсоюзы. Однако, несмотря на это, фашизм принужден был признать, что его планы не удались. Он не в состоянии был подчинить своему влиянию рабочие массы, как он подчинил себе крестьян, имея возможность их непосредственно терроризировать. Промышленный пролетариат слишком сконцентрирован, чтобы его можно было раздавить так же, как крестьянское население в селах. Известно, что при выборах в Комиссии внутреннего распорядка на заводах победа почти всегда доставалась спискам классовых организаций, несмотря на все трудности борьбы, на преследования и т. д. Фашизм констатировал это и, чтобы помочь делу, в корне изменил свою профсоюзную тактику. Особым законом фашистские профорганизации стали единственными и обязательными профорганизациями, признанными государством; всякие выступления рабочих были запрещены законом, и фактически была установлена монополия фашистских профсоюзов посредством договора с организациями предпринимателей. На основании новых правил одни только фашистские профсоюзы имеют право вести переговоры и заключать соглашения с хозяевами. Вследствие этого свободные профсоюзы, хотя формально и разрешенные государством, оказываются не в состоянии вести какую- либо работу, не говоря уже о других трудностях, стоящих на их пути.

 В этом втором периоде наша профсоюзная тактика должна была совершенно измениться. То положение, которое существовало прежде, давало нам возможность вести среди рабочих при выборах в Комиссии внутреннего распорядка на заводах борьбу против фашистских профсоюзов от имени красных профсоюзов. Это было осуществлением постоянного единого фронта, и на заводах, где были выставлены списки красных и фашистских профсоюзов, большинство рабочих голосовало, несмотря на фашистский режим, за красных. 

После установления новых порядков Комиссии внутреннего распорядка были уничтожены, и на предприятиях нет больше возможности вести легальную работу. За красными профсоюзами признается право на существование, но чисто теоретически, а на деле их помещения захватываются, библиотеки конфискуются и т. д.

 Наша тактика в настоящий момент совершенно ясна. Мы должны перенести нашу деятельность на заводы, где мы можем поддерживать контакт с рабочими массами и сохранять связи, необходимые для борьбы. Для осуществления этого были выдвинуты две формулы, два решения вопроса, которые столкнулись между собою на съезде нашей партии.

 Надо констатировать тот факт, что профсоюзы тают с каждым днем. Подавляющее большинство рабочих не организовано, а мы должны стараться привести в движение всю рабочую массу. Но надо делать это от имени профсоюзов, п наша точка зрения сводится к тому, что не надо отказываться от призыва под знамена традиционных красных профорганизаций и Всеобщей конфедерации труда. Надо работать под знаменем этих организаций, которые много раз руководили борьбой итальянских рабочих. Правда, эти организации почти не действуют теперь, и те из них, которые уцелели, находятся в руках реформистов, готовых в любой момент пойти на компромисс с фашизмом и не заключивших его лишь потому, что фашисты не захотели этого. Но, несмотря на это, мы все же должны считаться с тем, что, когда пролетариат в состоянии будет возобновить борьбу, когда рабочий класс вздохнет свободнее, мы в силу необходимости должны будем повести борьбу под ярлыком традиционных профсоюзов, а не иначе, — каковы бы ни были обстоятельства. Ибо, когда давление ослабнет, реформисты смогут, если мы оставим им это знамя, вновь воспрянуть и спекулировать на доверии рабочих мае, вновь открыв помещения своих профорганизаций и оторвав нас от масс.

 Левое крыло нашей партии представляло себе предстоящую работу следующим образом: Мы предлагали на каждом предприятии создать профсоюзные секции. Профсоюзы не должны умереть; они должны устоять в этот тяжелый период, зная, что их деятельность вскоре возобновится. Поэтому нужно создать на каждом предприятий тайные комитеты, которые будут организовывать и собирать членские взносы рабочих. Эти фабрично-заводские секции будут связаны с профсоюзами, даже если последние будут находиться под руководством реформистов. Когда мы сумеем выйти на вольный воздух, мы будем уже иметь скелет массовой организации и более крупное влияние, чем социал-демократы.

 Эти комитеты внутри, предприятий должны связаться с массой неорганизованных рабочих и работать среди нее. Они должны создавать временные комитеты агитации, охватывающие всех рабочих предприятия, при каждом конфликте между рабочими и хозяевами. Таково наше предложение. Но ЦК предложил иное решение вопроса. Его очень трудно формулировать, так как во время дискуссии на съезде точка зрения ЦК была выражена крайне туманно. Она была изменена в связи с возражениями, сделанными против нее на съезде, и сведена в докладе т. Эрколи и в тезисах к очень двусмысленной формулировке. В действительности вся теоретическая линия нашего ЦК доказывает, по нашему мнению, что он придерживается не марксистского и не ленинского взгляда в этих вопросах. В самом деле, согласно ЦК, надо создать новую рамку, новую сеть организаций на предприятиях, которая заменила бы разрушенные фашизмом старые профсоюзы и даже те из них, которые еще существуют. 

Точка зрения нашего ЦК вызвала очень энергичный отпор, и мы думаем, что представители Коминтерна на съезде разделят скорее нашу точку зрения. 

Профсоюзная тактика нашего ЦК ставит нас перед опасностью раскола. Какова формула ЦК? Она сводится к созданию комитетов агитации за профсоюзное единство в качестве постоянных организаций, имеющих собственную сеть. Эта формула ничего не говорит. Сначала говори- лось о комитетах агитации, а потом чисто механически, ввиду возникшей критики, к их названию было прибавлено «за профсоюзное единство».

 Намереваясь создать сеть постоянных органов, включающих в себя как организованных, так и неорганизованных рабочих, с местными и областными комитетами, с конгрессами и т. д., представители большинства ЦК, в сущности, выдвигают план, который дает реформистам достаточный предлог исключать коммунистов из ВКТ. Во всяком случае для нас создается опасность остаться вне организаций, которые будут иметь важное значение в предстоящем периоде; когда создастся более благоприятная обстановка, в нашей собственной организации окажется лишь меньшинство рабочих.

 Дело не идет только о двух, мало отличающихся друг от друга формулах, а об основном вопросе работы коммунистической партии Италии, и мы обращаем на этот вопрос особое внимание Коминтерна. 

_________ 

(Стенографический отчет, стр. 368-373).  

ЗАСЕДАНИЕ ШЕСТНАДЦАТОЕ — 8 МАРТА 1926 ГОДА.

После заключительного слова тов. Зиновьева

Бордига (Италия). По соображениям, приводимым мною в двух моих выступлениях в ходе общих прений, я голосую против вносимой резолюции. Правда, в ней высказывается положение относительно необходимости изменения внутреннего режима Интернационала, но так как работа пленума не свидетельствует о повороте к новому методу и не является прологом к новому курсу в жизни Коминтерна, то я должен остаться на своей платформе оппозиции, от души желая, чтобы факты в дальнейшем свидетельствовали о серьезном улучшении.

 Я не внес ни отдельных тезисов, ни отдельной резолюции, я ссылаюсь на тезисы, выдвинутые мною на V Конгрессе и на тезисы итальянских левых, внесенные ею на последнем съезде итальянской компартии.

 Ходатайствую перед Исполкомом об опубликовании общей части этих тезисов до VI Конгресса. 
_________ 

(Стенографический отчет, стр. 466). 

ЗАСЕДАНИЕ ДЕВЯТНАДЦАТОЕ — 14 МАРТА 1926 ГОДА.

Еще одно короткое заявление

Бордига (Италия). Тов. Бухарин любезно передал здесь критические замечания, сделанные мною в комиссии; этим самым он вынуждает меня еще раз осветить оба пункта, на которых я уже останавливался в комиссии. Я протестовал против метода борьбы, которым пользуются в резолюции: этот метод состоит в выдергивании отдельных цитат для доказательства уклонов. На мой взгляд такой способ борьбы отнюдь не полезен для уяснения идеологической сущности дела массам.

 Затем я в комиссии восставал против преувеличенного идеологического запугивания, заключающегося в том, что при всяком удобном случае товарищи обращаются к рядовым членам партии и, раньше чем разъяснить им тот или иной политический вопрос, заявляют, что, поскольку они будут противниками политической трактовки вопроса, данной ЦК или Исполкомом, они будут врагами Исполкома, противниками коммунизма и пр., и пр. Одного заявления, что вы различаете между левыми вождями и левыми рабочими, еще недостаточно, надо положить конец этой системе терроризирования и приступить к подлинному разъяснению рабочим политической сути. Я отнюдь не требовал исчерпывающего изучения произведений левых товарищей, но я хотел бы предостеречь Исполком и присутствующих товарищей от игнорирования связи с массами. Правда, меня упрекают в том, что сам я порой пренебрегал контактом с массами, но я все же предостерегаю тт. от утери этого контакта.

_________ 

(Стенографический отчет, стр. 521-522). 

ЗАСЕДАНИЕ ДВАДЦАТОЕ — 15 МАРТА 1926 ГОДА.

Второе заявление

Бордига (Италия). Дискуссия по докладу немецкой комиссии приняла такое направление, что я считаю себя вынужденным сделать вторую декларацию. Эта декларация должна быть очень ясна, так как т. Эрколи заявил, что тон Бордиги все более смягчается в его последующих декларациях. Я заявляю, во- первых, что считаю правую опасность реально существующей. Тов. Эрколи полагает, что во время политической дискуссии был дан точный анализ п что была указана вполне точно правая опасность, локализуя ее во Франции, в то время как т. Ганзен неправ, ставя ее как призрак перед всем Интернационалом. Я спрашиваю себя, можно ли рассматривать как серьезное применение марксистского метода тот анализ, который полагает, что он в состоянии дать нам адрес мировой правой опасности, которая избрала себе местопребыванием «Quai de Jemappe, 96», пли «Rue Monmartre, 123», т.-с. в журналах «Революсион Пролстариен» или же «Бюллетэн Коммюнист». Может быть, будет еще указано, что правая опасность принимает ежедневно от 6—8 часов вечера, как нам передавали французские товарищи. Анализ должен, быть совершенно иным. Правая опасность существует, она существует не только в писаных на бумаге резолюциях, но главным образом в фактах и политических действиях Коминтерна, как я это изложил в моей речи во время политических дебатов. 

Эта опасность ощущается в резолюциях, принятых здесь как для общей политической линии, так и по вопросам отдельных партий, которые здесь обсуждались, особенно по вопросам немецкому и французскому. Эта опасность выражена также тем фактом, что здесь на расширенном пленуме не сумели развить дискуссию по русскому вопросу. Я отметил в моей речи, что в теперешнем их состоянии органы КИ неспособны вмешаться в русские дела, и я нашел в этом подтверждение моей критики. Абсолютно необходимо, чтобы Интернационал поставил перед собой центральный вопрос об отношениях между революционной борьбой международного пролетариата и политикой пролетарского государства и коммунистической партии в России; необходимо: чтобы Интернационал был способен взяться за эти вопросы.

 Вполне желательно образование сопротивления слева — я не говорю о фракции, но о сопротивлении слева — против подобных опасностей справа, но я заявляю вполне открыто, что эта полезная и необходимая, вполне здоровая реакция не должна и не может представлять собой манёвр или же интригу. Я вполне согласен с т. Эрколи, когда он находит абсурдным то, что товарищи, вполне согласные с политическим докладом и тезисами, стараются в последнюю минуту выступить в качестве оппозиции против уклона вправо в связи с немецким вопросом. Иногда эти товарищи, не сумевшие противопоставить никаких возражений общей политической линии, становятся в оппозицию только потому, что они не удовлетворены как группа, как вожди или бывшие вожди, в резолюциях, касающихся их партий и их страны. Вот почему я не могу солидаризироваться с «ими, с этой оппозицией так называемых ультра-левых. Я говорю это не для того, чтобы завоевать симпатии большинства, которому я приписываю как раз ответственность за эту систему, так как нынешняя оппозиция ведь была именно этим большинством, была некогда выдвинута в качестве лучших вождей.

 В заключение: в специально немецком вопросе мое мнение, что необходимо сказать лучшим революционным рабочим Германии, принадлежащим к левым, что они должны опасаться двух неправильных линий: фетишизма и недоверия по отношению к КИ и к русской революции. Это отношение и к КИ, и к русской революции, с одной стороны, маскируют и прячут в заявлениях о полном согласии, а с другой — в слепом оптимизме, который отказывается от всякой дискуссии и всякого объяснения. Этот слепой оптимизм не желает реального участия в опыте создания коммунистического рабочего авангарда, он подчиняется форме религиозной, догматической. Я объяснил уже, что второе отношение нам не менее чем первое опасно в том, что касается связи между мировым пролетариатом и русской революцией. ВКП и СССР имеют наибольший революционный опыт, опыт единственной победы, по немецкие революционные рабочие имеют также свой собственный опыт, они должны опереться также на уроки своей собственной борьбы, как и своих собственных неудач. Необходимо предоставить их традиции и их классовому чутью высказаться по поводу правой опасности, которая дала себя так чувствовать в их последних боях. Этот рабочий авангард Германии должен определить свое отношение к тактике партии — таковой, какой она является сегодня, с ее довольно сомнительными маневрами по отношению к соц-демократии в пресловутой кампании плебисцита, а также к вопросам об общей линии КИ и вопросам о проблемах ВКП, являющихся политическим центром мировой революции. Революция в России, будучи первым большим этапом революции мировой, является также и нашей революцией, ее проблемы являются нашими проблемами. Всякий настоящий борец революционного Интернационала не только имеет право, «но обязан участвовать в решении этих проблем.

_________ 

(Стенографический отчет, стр. 549-550).

[Резолюция]

(В той же сессии, после голосования по резолюции по немецкому вопросу, единогласно, за исключением голосов против Хансена и Бордиги (последний в конечном итоге также проголосует против резолюции по американскому вопросу), председатель Гешке читает следующую инициативу Бордиги):

 Я хочу изложить письменно свою позицию по российским вопросам. Я имею право констатировать, что пленум не обсуждал русский вопрос, что у него нет ни возможности, ни подготовки для этого, и этот факт дает мне право сделать вывод, что мы сталкиваемся с одним из результатов неправильной общей политики Интернационала и правых отклонений этой политики. Я сделал ту же самую наблюдение в своем первом выступлении в ходе общей дискуссии. 

В частности, я предлагаю созвать мировой конгресс на следующее лето, имея в повестке дня именно вопрос о взаимоотношениях между революционной борьбой мирового пролетариата и политикой Российского государства и коммунистической партии Советского Союза, учитывая, что обсуждение этих проблем должно быть должным образом подготовлено во всех секциях Интернационала. (Резолюция передана, единогласно, Президиуму Интернационала).

(Немецкий протокол, стр. 651).