Доклад о фашизме, представленный левыми Итальянской коммунистической партией

Как вы знаете, доклад о фашизме IV Конгрессу я сделал в момент, ставший поворотным пунктом в его истории. Я уехал из Италии с нашей делегацией как раз на- Кануне захвата фашизмом власти.

Теперь мне снова предстоит говорить о фашизме — в момент нового поворота в его развитии, связанного, как вы знаете, с делом Маттеоти. По воле случая, это событие произошло как раз накануне отъезда Итальянской делегации на Ѵ Конгресс.

Итак, оба доклада связаны с значительными историческими моментами, бросающими яркий свет на это огромной важности социальное и политическое явление. Разумеется, я не буду здесь повторять — мне и так на многом нужно остановиться — сказанного мною об истории фашизма в первом докладе.

Но я хочу лишь напомнить основные выводы, извлеченные мною из анализа фашизма. Я сделаю это самым схематическим образом, находя, что изложенные мною на IV Конгрессе положения целиком сохранили свою силу.

Прежде всего, несколько слов о происхождении фашизма. Я напомнил в своем докладе, что историческое происхождение фашистского движения связано с некоторыми группировками, которые стояли за участие Италии в мировой войне. Этих группировок было несколько. Среди них была крайняя левая группа, в которую входили ренегаты синдикализма, анархизма, группа Муссолини, т. е. крайних левых социалистов, всецело перешедших на сторону национальной политики Антанты и интервенции против центральных держав.

Именно из этой группы, что чрезвычайно характерно, вышел генеральный штаб фашизма, выросший после войны. Можно проследить звено за звеном всю непрерывную цепь, которая связывает эту первую политическую формацию с тем сильным движением, которое мы наблюдаем в данный момент. Дата, открывающая эру классических фашистских выступлений 2 ноября 1920 года, связана с событиями в Болонье, B Palazzo d'Accursio. Но здесь начинается область чисто исторических фактов, и я перехожу к другим моментам моего обзора.

История смены режима в Италии обыкновенно изображается следующим образом. Фашизм изображается, как политическое отрицание того периода, который характеризуется либеральной и демократической политикой буржуазии. В нем принято видеть выражение чрезвычайно резкой реакции против послевоенной политики уступок, сторонниками которой являлись Джиолипти, Вирси и т. д.

Мы думаем, напротив, что оба эти периода связаны диалектически, что позиция итальянской буржуазии во время Кризиса, пережитого государством после войны, служила естественной подготовкой к фашизму. В этот период пролетариат грозил перейти в наступление. Буржуазия не чувствовала себя достаточно сильной, чтобы сопротивляться прямой атаке. Она должна была прибегнуть к искусной тактике маневров, которая дала ей возможность отклонить удар. Пока эти маневры выполнялись политическими деятелями левых, фашизм подготовлял переход ко второму периоду, периоду открытого наступления, во время которого революционные силы подверглись атаке и были разбиты. Я не буду повторять всех доводов в пользу этого истолкования, которое вполне остается в силе в том виде, как я изложил его на IV Конгрессе.

Еще одна сторона вопроса. Фашизм начинает развиваться в аграрных районах, -факт чрезвычайно характерный. Атака позиций красного пролетариата начинается в аграрных областях Италии. Болонья, столица аграрного района, столица аграрной сельской области в долине По, -отсюда фашизм начинает свое овладение страной. Он распространяется по нескольким направлениям. В первом докладе мы сделали обзор этого географического распространения по всей Италии, а здесь достаточно напомнить, что лишь во вторую очередь фашизм овладевает промышленными городами, большими индустриальными центрами.

Но если рост фашизма начинается в областях не промышленного характера, из этого не следует заключать, что фашизм просто на-просто является движением, порожденным интересами аграрной буржуазии, крупных земельных собственников. Напротив, это — движение, затрагивающее также интересы крупной промышленной, торговой и финансовой буржуазии. Это-попытка контрреволюционного объединения всех буржуазных сил. Я опять-таки напоминаю об этом пункте, к которому мне придется вернуться несколько раз.

Далее-факт мобилизации средних классов.

С первого взгляда, по внешней форме своей фашизм не производит впечатления организации высших социальных классов, на которые мы указывали выше — крупных земельных собственников и крупных капиталистов. Он скорее, кажется, движением средних классов, бывших участников войны, буржуазной интеллигенции и всех тех слоев, которыми пролетариату не удалось овладеть и увлечь перспективой революционной диктатуры.

Все эти слои мобилизуются в идеологическом, политическом, организационном отношении. Их недовольство выливается в организованную форму. Им говорят, что новый третий класс становится участником борьбы — новая сила, которая выступает против пролетариата, но также и против прежней буржуазии с ее политическими деятелями классического типа. Во время послевоенного кризиса пролетариату не удалось путем революционной политики овладеть властью, но и традиционный класс не умеет сохранить ее, и вот третий класс вмешивается в борьбу. Такова внешняя картина фашизма. На самом же деле речь идет о мобилизации средних классов, проводимой по инициативе и под руководством крупной буржуазии с ее мощными консервативными силами и при помощи государственной машины. Поэтому мы по-прежнему даем фашизму двойное определение. Раньше всего, это движение в защиту интересов буржуазии, в защиту высших классов, а затем уже — и в тех же целях — это мобилизация средних классов, большой социальной силы, ими олицетворяемой.

В первом докладе я подвергнул критике идеологию фашизма. Я задавался вопросом, какова теория этого движения. Ныне стало общим местом, что фашизм не имеет теории. Он не сумел приложить даже скромных усилий, чтобы наметить новую политическую теорию. Он уверяет, что произвел революцию, придал новый характер социальной и политической борьбе, внес в нее новую струю. Но на самом деле, с теоретической точки зрения, нет никакого фундамента, на котором могла бы базироваться эта революция, это обновление сверху до низу итальянского общества, а завтра, быть может, как говорит Муссолини, и общества других стран.

Мы констатировали, что вначале фашизм выдвигал программу, которая очень много заимствовала из самых смелых программ левых партий. Но эта программа была использована лишь в целях мобилизации, о которой мы говорили выше. А затем, по миновании надобности, она была выброшена за борт, а вместо нее были приняты совершенно противоположные лозунги, а к тому моменту, когда фашизм овладевает властью, от этой программы обновления общества не остается ровно ничего.

Это не революционное движение, это движение, направленное к сохранению существующего и просто на-просто к защите старого буржуазного строя — поэтому оно не может дать новой программы. Но если мы перейдем из идеологической области в организационную, — то увидим, что здесь фашизм сказал кое-что новое. Мы тотчас же увидим, что он внес нечто, чего никогда не сумела дать итальянская буржуазия и, быть может, также буржуазия других стран. Политика итальянской буржуазии отличалась тем, что если она выдвигала крупных политических вождей, профессиональных политиков, крупных парламентариев, имевших большой успех на выборах, если сильная либеральная партия заставляла о себе говорить, -то та же буржуазия была совершенно лишена сколько-нибудь сильной политической организации. Либеральная партия имела ясную, точную программу, совершенно определенные исторические традиции, она была снабжена теоретическим багажом, более чем достаточным с буржуазной точки зрения, — но организации она была лишена.

Фашизм совершенно перевернул это положение вещей. Он не внес ничего нового в идеологию (мы увидим, какое значение может иметь его критика идеологии старых буржуазных партий). Фашизм вносит новый фактор, совершенно незнакомый старым партиям, грозный аппарат борьбы, политическую и военную организацию.

Это доказывает, что в настоящий момент, в период великого кризиса капитализма, государственный механизм уже не удовлетворяет целям защиты буржуазии. Нужно, чтобы этот механизм дополнялся хорошо организованной партией, работающей по всей стране и стремящейся сблизиться со средними классами, а, быть может, и с некоторыми слоями пролетариата. Только путем такой мобилизации не буржуазных классов буржуазия может сопротивляться натиску революционных сил в этот период кризиса.

Каковы отношения между фашизмом и рабочим классом? Фашизм мы определили, как движение антисоциалистическое и, следовательно, антипролетарское. С первого момента своего существования и дальше он проявил себя, как сила, стремящаяся разрушить все завоевания рабочего класса, даже самые незначительные.

И тем не менее, фашизм не есть просто на-просто прежняя реакция крайней правой с ее осадным положением, террором, исключительными законами, запрещением красных и революционных организаций. Это — нечто большее, это движение более современное, более ловкое, изыскивающее способы воздействия на пролетарские массы. Потому-то оно усваивает, не колеблясь, принципы профсоюзной организации. Оно старается формировать экономические организации рабочих.

Совершенно ясно, что мы не можем сравнивать эти профсоюзные организации с красными профсоюзами, но, с моей точки зрения, следует отметить, тем не менее, что они представляют сильный теоретический аргумент против революционного синдикализма, утверждающего, что экономическая организация является наиболее действительным оружием пролетарской борьбы. Факты показывают нам, что это оружие может быть прекрасно использовано в контрреволюционных целях.

Разумеется, есть характерный признак, отличающий фашистские профсоюзы от настоящих, это-то, что они являются организациями разных классов, а не чисто рабочими. Фашистский синдикализм стремится к созданию корпоративных организаций, проповедует параллельные организации рабочих и хозяев, согласно лозунгу сотрудничества классов.

И здесь мы находим ключ к вопросу об отношениях между фашизмом и демократией. Фашизм, в сущности говоря, лишь повторяет старую игру левых буржуазных партий, социал- демократии, другими словами, он призывает пролетариат к сотрудничеству классов. Он старается осуществить его, формируя профсоюзы индустриальных и сельскохозяйственных рабочих и приводя их к сотрудничеству с союзами хозяев. Разумеется, все это делается со вполне определенной целью, разрушить крупные профсоюзы и предоставить рабочие массы в распоряжение капиталистической эксплуатации. Но, тем не менее, дело изображается, не как грубая система подавления рабочего класса, а как организация всех равноправных производителей страны, как сотрудничество различных экономических групп во имя «национальных интересов».

Основой всего движения служит, конечно, использование национальной и патриотической идеологии. Это не ново. Во время войны была широко использована эта формула сотрудничества классов во имя подчинения национальным интересам интересов отдельных групп, гармонически уравновешивающих друг друга внутри народного организма.

Итак, фашизм снова воскрешает старую буржуазную политику, но в новой форме, напоминающей до известной степени программу социал-демократии, и с новым фактором- грозной политической и военной организацией, предоставленной в распоряжение консервативных сил общества.

В заключение моей речи на IV Конгрессе я указал на основное историческое и социальное противоречие, лежащее в основе этой фашистской программы. Фашизм стремится заглушить все экономические и социальные конфликты внутри буржуазии. Он стремится осуществить единство буржуазии, гармоническую коалицию владеющих классов, заглушая противоречия между такой-то и такой-то группой буржуазии, между таким-то и таким-то капиталистическим предприятием.

Но фашизм в экономической области остается на буржуазно-либеральной почве, он является противником вмешательства государства в экономику, он проповедует абсолютную свободу и инициативу в экономической жизни — он, следовательно, предоставляет полную свободу развитию противоречивых сил, рождающихся из самой природы капитализма.

Трудно строить единую политику буржуазных классов, когда их экономические организации свободно развиваются на основе конкуренции между капиталистами, на основе борьбы между различными группами предприятий. Отсюда мы заключаем, что если фашизм крепко завладел властью, если в его руках находится грозный государственный аппарат, поддерживаемый организацией населения, если он стремится обеспечить единство сил буржуазии путем мобилизации средних классов и, отчасти, пролетариата, все же эта попытка заранее обречена на неудачу в силу экономической анархии капиталистического строя.

Этот грозный аппарат может внушить нам мысль, что власть фашистов утвердилась на долгие времена; но в основе фашизма лежит неразрешимое противоречие, так как фашизм не придумал ничего нового для преодоления кризиса капитализма.

Мы по-прежнему убеждены, что кризис капиталистического общества не может быть разрешен даже теми героическими средствами, которые принес с собой фашизм. Я повторил основные положения о фашизме, которые я высказал в первом докладе, и с которыми, может быть, не все товарищи согласны. Я старался проверить их на опыте, и надо сказать, что опыт почти двух лет существования фашистской власти вполне оправдал их.

Теперь вернемся к тому историческому моменту, который совпал с ІV Конгрессом: завоевание власти фашистами, генеральная атака против революционных сил и старых политических клик Италии, поход на Рим. Я не коснулся в своем докладе вопроса, который стал перед всеми нами на IV Конгрессе, его формулировал в своей речи тов. Зиновьев. Что произошло за время нашего отсутствия в Италии? Был ли это государственный переворот, или комедия? Я постараюсь ответить на этот вопрос. По-моему, надо поставить даже целых три вопроса: что это было-революция, государственный переворот или комедия?

Прежде всего, я напомню те факты, которыми сопровождалось завоевание власти. Не было вооруженной борьбы — была мобилизация фашизма, грозившего завладеть властью революционным путем, и было нечто вроде оборонительной мобилизации государства, которое в известный момент даже объявило осадное положение. Но это сопротивление осталось только на словах. Вооруженной борьбы не было. Вместо столкновения был принят компромисс, и в определенный момент не потому, что король отказался подписать декрет об осадном положении, а потому, очевидно, что компромисс подготовлялся уже давно, — вопрос о сопротивлении был, так сказать, отставлен, и фашистское правительство сформировалось обычным путем. Правительство Факта подало в отставку, и король обратился к Муссолини с предложением составить новое министерство. Глава этой революции проследовал в спальном вагоне из Милана в Рим, и на всех станциях, через которые ему пришлось проехать, его приветствовали все официальные власти. Тут и речи нет о революции — и не только потому, что не было восстания для завоевания власти, но также и по всем тем причинам, о которых мы говорили, характеризуя историческую роль фашизма. Фашизм не есть явление социального обновления, он не дает новой программы, он даже не является историческим отрицанием старой буржуазной правительственной системы, он есть лишь диалектическое и вполне логическое следствие первой послевоенной фазы, характеризуемой возникновением так называемых демократических и либеральных буржуазных правительств.

Вопреки заявлениям фашистов, мы отрицаем наличие какой бы то ни было революции.

В своих речах Муссолини говорит: мы сделали революцию, но, когда мы отвечаем ему-не было никакой революции, не было борьбы, революционного террора, потому что не было настоящего завоевания власти, настоящего уничтожения противников, Муссолини отвечает смешным с исторической точки зрения аргументом: мы всегда успеем сделать это, мы всегда успеем закончить революцию. Но революцию нельзя сохранять в кармане даже самого отважного и могущественного вождя. Нельзя ответить на наше указание, что революции не было: да, всех этих признаков революции не было налицо, но мы создадим их, когда захотим. Быть может, и возникнут новые конфликты, эта возможность не исключается. Но поход на Рим не был революцией. Говорят: однако произошла совершенно исключительная смена власти, настоящий государственный переворот. Я не хочу заниматься игрой слов. Но даже под государственным переворотом мы понимаем такую перемену правительственного строя, которая не сводится лишь к смене лиц, к смене генерального штаба, -а которая одним ударом разрушает прежние правительственные организации и учреждения. А между тем, нет и намека на то, чтобы это было осуществлено фашизмом. Он много говорит против парламентаризма. Его теория вначале была антидемократической и анти-парламентской. Но, по существу, его социальная программа была той же программой демократической лжи, которая является только идеологическим оружием сохранения буржуазии, и фашисты очень быстро, еще до завоевания власти, перешли на сторону парламентаризма. Они правили в течение полутора лет, не распустивши старой палаты депутатов, состоящей в огромном большинстве из не-фашистов и даже антифашистов. Эта палата с эластичностью, характерной для буржуазных политиков, поторопилась отдать себя в распоряжение Муссолини и вотировать ему доверие столько раз, сколько ему угодно было потребовать. И даже первый кабинет Муссолини, — он часто напоминает об этом в своих речах, — был сформирован не на исключительно фашистской базе, но включал в себя представителей наиболее важных буржуазных политических партий; в первый момент в этот кабинет вошли представители партии Джиолитти, пополяри, представители левой демократии — другими словами, это министерство было коалиционным. Вот к чему сводился насильственный переворот! Партия, насчитывающая 35 членов в палате депутатов, овладевает властью и огромным большинством портфелей министров и товарищей министров.

Чрезвычайно важным историческим фактом является не самый поход на Рим, а занятие Италии силами фашистов, подготовленное последовательным течением событий. Эту своеобразную оккупацию интересно проследить с чисто географической точки зрения. Когда Муссолини оказался в состоянии завладеть правительственным аппаратом, он это сделал, и обществу пришлось признать официально уже существовавшую фактически ситуацию. Какое бы правительство ни оказалось в этот момент у власти (а правительство Факта, в особенности), — оно должно было стушеваться перед фашистами; ведь, фашизм фактически правил Италией. Он был волен делать, что ему было угодно: государственный аппаpaт был к его услугам. Кабинет Факта оставался на своем месте в течение двух месяцев исключительно для того, чтобы дождаться момента, когда фашизм официально станет у власти.

Вот почему мы употребили это слово-комедия. Во вся- ком случае, мы решительно отстаиваем наше прежнее мнение, что это не была революция; была, разумеется, смена правящего состава буржуазии, но эта смена подготовлялась и произошла постепенно, и она не означала изменения программы итальянской буржуазии в экономическом и социальном отношении и даже в отношении внутренней политики, потому что главная сила так называемой фашистской революции до и после похода на Рим заключалась не в официальном овладении государственным аппаратом, а в нелегальной реакции, поддержанной сообщничеством полиции, магистратуры, бюрократии, армии, сообщничеством, которое в полной мере развилось, — это надо подчеркнуть, — до овладения властью фашизмом.

Фашисты продолжали действовать против пролетариата тем же своеобразным новейшим способом, которым они пользовались до захвата власти. Было объявлено, что фашистские боевые дружины, как вне государственные формирования, должны быть распущены одновременно с приказом о роспуске всех других отрядов, сформированных другими партиями; и действительно, фашистские дружины своевременно исчезли, как организации, независимые от государства, но вместе с тем они внедрились в государство путем учреждения национальной милиции. Фактически эта вооруженная сила находится в распоряжении фашистской партии, даже в личном распоряжении Муссолини. Будучи организацией нового типа, официально составляющей часть правительственного аппарата, национальная милиция является главной опорой фашистского владычества. До сих пор остается неразрешенным вопрос о том, нужно ли уничтожить эту организацию и можно ли требовать от фашизма, чтобы он в своей внутренней политике прибегал к средствам, допущенным конституцией, а не к этой новой организации. Само собой разумеется, что фашизм до сих пор не склонился перед этими нормами конституционного права, и что по сие время национальная милиция остается наиболее опасным противником всех стремящихся к ниспровержению фашизма.

В первой своей речи в палате депутатов Муссолини сказал: «Я волен разогнать вас при помощи моих эскадристов, но я не сделаю этого. Я могу, но не хочу. Палата может про- должать функционировать, если вы принимаете сотрудничество со мной». Огромное большинство прежней палаты всецело солидаризировалось с новым господином.

И в самом деле, можно констатировать, что после завоевания власти фашизмом характер законодательства не изменился. Не было создано исключительных законов, особенно, в области внутренней политики. Были, разумеется, политические преследования, о которых пойдет речь ниже, но формально остались прежние законы, исключительные декреты не были изданы, как это имело место в другие периоды буржуазной реакции, например, во времена Криспи и Пеллузо, которые в известные моменты применяли осадное положение, военно-полевые суды, целую серию мер против революционных партий и их вождей.

В Италии нет законодательства о чрезвычайных судах. Когда в феврале 1923 года тысячи коммунистов были арестованы, казалось, что фашизм предпримет против нас оффензиву судебного характера, начнет применять крайне жестокие меры, выносить чрезвычайно суровые приговоры, и т. п. Но наше положение оказалось в высшей степени благоприятным. Нас должны были судить по прежним, весьма демократическим, законам. Итальянский уголовный кодекс создан министром Цанарделли, представителем самой крайних буржуазных левых. Этот кодекс крайне либерален и дает широкую возможность добиться оправдания; он особенно мягок и гибок в отношении политических и идейных преступлений. Поэтому, нам было очень легко повести дело следующим образом: мы прекрасно понимаем, что фашизм, желая отделаться от своих противников, прибегает в борьбе с нами к методам диктатуры. Он, по-своему, вполне прав, желая добиться нашего осуждения, как коммунистов, стремящихся к насильственному ниспровержению существующего строя, но в законе нет запрещения делать то, что мы делаем. Закон запрещает нечто иное, и у суда нет доказательств существования пресловутого заговора, пресловутой преступной ассоциации, на наличии которой должно было базироваться обвинение. Нам удалось не только отстоять эту точку зрения, но и добиться у суда полного оправдания, потому что оказалось совершенно невозможным осудить нас, основываясь на существующих законах.

Таким образом, судебный и полицейский аппарат оказался не на высоте возложенной на него задачи. Фашизм завладел государственным аппаратом, но не сумел преобразовать его. Поэтому, он и не рассчитывал избавиться от коммунистических вождей при помощи судебного процесса. В руках фашизма были армия и флот, он располагал своими террористическими организациями, но у него не было необходимости создавать новое оружие на почве юридической законности. Последнее обстоятельство, с моей точки зрения, есть доказательство того, что гарантии буржуазного либерализма и широта юридических норм отнюдь не обеспечивают свободы выступлений пролетариата. Правда, в случае, о котором я упоминал, мы строили свою защиту на почве гарантий, предоставляемых законом. Но когда противник располагает также нелегальной организацией, опираясь на которую он может ликвидировать вопрос совершенно в другой плоскости, эти гарантии сводятся к нулю.

Фашизм продолжает прежнюю политику демократической лжи — свободы, равенства и т. п.

Это не значит, что не было очень серьезных преследований, направленных против пролетариата. Но, наблюдая эти чисто политические процессы, имевшие целью уничтожить революционных вождей рабочего класса, можно сказать, что новое положение вещей, созданное фашизмом, ничуть не изменило прежней классической системы буржуазно-демократического режима. Между тем, всякая революция характеризуется изменением политической системы.

Теперь я хочу подвергнуть беглому рассмотрению события, имевшие место после захвата власти фашистами.

Сперва несколько слов об экономическом состоянии Италии. Одно из фашистских утверждений, ставшее общим местом, заключается в том, что период экономического кризиса, продолжавшийся с 1920 по 1921 г., сменился периодом подъёма с момента перехода власти в руки фашистов.

Они говорят: в течение последних двух лет положение стабилизовалось, хозяйственная жизнь пришла в равновесие, восстановлен полный порядок, и общая конъюнктура стала вполне благоприятной. Таковы преимущества фашистского режима для всех классов общества, выгоды, которыми все население Италии обязано фашистскому правительству. Эта официальная точка зрения поддерживается энергичными усилиями мобилизованной прессы и всеми другими средствами, которыми располагает партия, твердо держащая власть в своих руках. И все же это ложь, которую распространяют, чтобы одурачить население.

В действительности же, экономическое состояние Италик плохо. Что касается валюты, то за весь послевоенный период курс итальянской лиры не падал до такого минимума, как в настоящий момент. Лира стоит только 4,3 американских цента, т. е. кривая колебаний валютного курса достигла наиболее низкой точки. Фашизм, таким образом, не улучшил состояния валюты. Муссолини выдвигает следующий аргумент: если бы я не был у власти, лира упала бы еще ниже. Само собой разумеется, что с этими доводами серьезно считаться не приходится.

Фашисты утверждают, что они сбалансировали без дефицита государственный бюджет. Формально это так, — всем. ведь, известно, что с государственной бухгалтерией можно делать все, что угодно. Но они не дали никакого ответа на доводы, приводимые специалистами из оппозиции, которые говорят: если бы цена на уголь не понизилась по сравнению с 1920-1921 гг., если бы отчетность по всем долгам, которые должны быть погашены в течение определенного периода, была правильно составлена, дефицит был бы теперь больше (это доказывается цифрами), чем по балансу 1920-1921 годов.

Что касается индексов экономической конъюнктуры, то здесь можно констатировать общее ухудшение. Безработица, правда, ниже огромной безработицы 1920 и, особенно, 1921 г., но данные последних месяцев показывают, что она растет, и что промышленный кризис не изжит окончательно. В деловой сфере наблюдается значительное напряжение; торговля испытывает крупные затруднения. Последнее обстоятельство подтверждается статистикой банкротств, особенно внушительной потому, что она дает резкое увеличение сравнительно с последними годами. Растут точно так же индексы дороговизны жизни в крупнейших городах. Вся экономическая конъюнктура становится все более и более неблагоприятной, и ее отнюдь нельзя считать стабилизованной. И если есть некоторая устойчивость, то это чисто внешняя устойчивость фашистского строя, осуществляемая при помощи огромного давления со стороны буржуазии. Но официальные индексы показывают, что все достигнутые результаты есть не что иное, как внешнее выявление нажима на пролетариат, что они получены за счет пролетариата в интересах имущих классов. Не следует забывать, что самый факт этого неумолимого гнета позволяет предвидеть революционный взрыв со стороны классов, принесенных в жертву во имя восстановления экономического положения, выгодного только для крупной буржуазии.

Перехожу теперь к политике фашистского правительства по отношению к пролетариату. Я только что упомянул, что крупные политические процессы, направленные против нас, выявили несостоятельность официального судебного механизма, как оружия защиты нынешнего фашистского государства. Но на пролетариат обрушился ряд других преследований, особенно серьезных в тех случаях, когда нашим товарищам можно было предъявить обвинение в преступлении, рассматриваемом кодексом, не как политическое, a как преступление общеуголовного характера. Были и сейчас еще происходят столкновения между фашистами и пролетариями, главным образом, пролетариями-коммунистами. С обеих сторон в этих столкновениях бывали убитые и раненые. И вот, достаточно хорошо известно, что даже много времени спустя после фашистского захвата власти фашистам, убивавшим рабочих, была обеспечена полнейшая безнаказанность даже в тех случаях, когда налицо имелись неопровержимые улики; с другой стороны, рабочим, которые, в состоянии самозащиты, ранили или убивали фашистов, выносились суровые приговоры. Была опубликована амнистия со специальной целью освободить от наказания всех совершивших уголовные преступления в интересах национальной идеи. Другими словами, фашисты, виновные в убийствах, подошли под амнистию, в то время как совершившие убийства в интересах антинациональной идеи, т. е. участвовавшие в борьбе с фашизмом, понесли тягчайшую кару. Это была классовая амнистия.

Вторая амнистия уменьшила сроки наказаний на 2 и 3 года; тут надо вспомнить, что наши товарищи приговорены к 10, 15 и 20 годам тюремного заключения, что в тюрьмах сидят сотни трудящихся, рабочих, наших товарищей-коммунистов, которым не посчастливилось перебраться через границу после вооруженных столкновений с фашистами, почти всегда спровоцированных последними. У нас установился режим, который именно при помощи провокации обрушивает тягчайшие преследования на голову рабочего класса. Если же пролетариат делает попытку защищаться от фашистского террора, в борьбу немедленно вмешивается судебный аппарат, который придает делу характер, отличный от старого классического обвинения в покушении на существующий строй и конституцию. В этой области официально остались все гарантии, обеспечивающие существование коммунистической партии, анархистского движения и т. п. Но одно дело теория, другое — практика.

То же и с печатью. Официально существует свобода печати. Любая партия может издавать любой орган. Но полицейский префект может наложить запрет на всякую газету, хотя это и не предусмотрено законом. До сих пор эти запреты обрушивались только на коммунистическую прессу. Наша ежедневная газета, «Работник», не может появляться в Триесте, благодаря применению еще действующего здесь австрийского закона. Так-то применяют австрийские законы к революционерам, — тем самым революционерам, которых называли во время войны союзниками австрийцев, потому что они были пораженцами.

Есть еще и другая, хорошо известная, система уничтожения газет вооруженными бандами, разгона редакций, саботажа рассылки газет. Все эти средства иногда совершенно парализуют деятельность пролетарской печати. По сию пору наши газеты, как и все вообще оппозиционные газеты, в некоторых городах уничтожаются и сжигаются по прибытии.

Что касается профсоюзов, то они находятся под сильнейшим гнетом фашистского правительства. Рабочих силой заставляют вступать в фашистские союзы; уничтожают помещения красных профсоюзов. Однако, все эти меры не могут заставить массы объединиться вокруг фашистских экономических организаций — цифры, приводимые фашистами, не что иное, как блеф.

В действительности, пролетариат дезорганизован, а не организован в профсоюзы. Иногда массы присоединяются к движению, которым руководит фашистский профсоюз. Ведь, это единственное средство для рабочих получить разрешение на проведение стачки. Некоторые рабочие, некоторые профессии, которые в подавляющем большинстве не примыкают к фашистским профсоюзам и на выборах делегатов во внутренние заводские комитеты в большинстве случаев голосуют против фашистов, за красных кандидатов, вынуждены укрыться под знаменем фашистского синдиката, чтобы иметь возможность вести агитацию и попытаться вступить в борьбу с буржуазией. В этом кроется большая опасность для фашистских профсоюзов. Они не могут воспрепятствовать стачкам, и волей-неволей они переходят на почву борьбы с фашистскими организациями хозяев. Конфликт ликвидируется всегда в лоне фашистских и правительственных органов. Он всегда разрешается против рабочих — отсюда недовольство, глубокий кризис, который вожди профсоюзного фашистского движения не могли скрыть на последних собраниях; отсюда полная неудача их попыток организации промышленного пролетариата. Деятельность их сводится к тому, чтобы иметь предлог (хотя в нем нет необходимости) парализовать работу красных профсоюзов и держать их в состоянии дезорганизации. В последнее время даже практикуется мера чисто правительственного характера против свободных профсоюзов — введение официального контроля государственной власти над административной и внутренней работой союзов. Эта мера чрезвычайно важная, но она мало меняет общее положение вещей, так как красные профсоюзы и без того, целым рядом других мер, были приведены почти к полной невозможности функционировать.

Красные союзы еще существуют — палаты труда, профессиональные объединения, Всеобщая Конфедерация Труда, — но эти организации потеряли свой действенный характер даже там, где сохранилась их связь с рабочими массами. Обычная работа по собиранию средств, по рекрутированию новых членов стала почти невозможной. Восстановить прежние кадр профессионального движения в Италии до сих пор было почти невозможно.

Многие находят: вот преимущество фашизма — отсутствие стачек. Для буржуазии, для филистеров полу-буржуазии этот довод имеет решающее значение.

Говорят: когда не было фашизма, в 1920 году, на улице каждый день можно было видеть толпы рабочих, — то были стачки, демонстрации, столкновения и т. д. Теперь же нет ни стачек, ни агитации, на заводах работа не прерывается, исчез беспорядок и т. д. Разумеется, это точка зрения класса хозяев.

И, однако, стачки все же происходят, и при этом разыгрываются очень интересные эпизоды на почве взаимоотношений между фашистскими профсоюзами, красными рабочими, правительством и хозяевами.

Положение далеко неустойчиво. Классовая борьба существует, ее скрытые силы ищут выхода и сказываются в целом ряде в высшей степени интересных явлений — нет никакого сомнения, что классовая борьба будет развиваться, несмотря на все препятствия.

Фашистское правительство, новый режим, наложил свою руку и на рабочих тех предприятий, которые управляются государством, напр., против железнодорожных рабочих применялся форменный террор. Огромное число железнодорожников было уволено. Разумеется, при этом были устранены все эле менты, принимавшие какое-нибудь участие в революционных партиях, так как организация железнодорожных рабочих была одной из наиболее левых. Та же мера была принята против целого ряда других предприятий, зависящих от государства. Фашизм говорит: но мы не позволили пролетариату добиться крупной победы -8 часового рабочего дня, мы сами издали закон о восьмичасовом рабочем дне. Назовите другое буржуазное правительство большой страны, которое бы приняло этот закон.

Но, во-первых, этот закон заключает в себе особенности, которые на практике сводят к нулю принцип восьмичасового рабочего дня. Даже при полном исполнении буквы закона можно значительно удлинить рабочий день.

Во-вторых, этот закон не применяется. С ведома и согласия фашистских профсоюзов хозяева делают на заводах, что хотят.

В-третьих, 8 часовой рабочий день уже был завоеван организациями пролетариата, а для некоторых профессиональных категорий был установлен даже еще более короткий рабочий день. Следовательно, это не есть преимущество, принесенное фашизмом итальянскому пролетариату.

И в самом деле, мы видим, что безработица растет, потому что хозяева умеют заставить рабочих работать значительно более восьми часов.

О других завоеваниях и говорить не стоит. Рабочие, завоевавшие ранее некоторые права, некоторую свободу, праве агитации на фабрике, теперь подчиняются железной дисциплине. Итальянский рабочий должен работать под кнутом.

Что касается материального положения рабочих, цифры говорят нам, что заработная плата невероятно упала после ого, как она уже достигла высоты, соответствовавшей вздорожанию жизни (цены по сравнению с довоенными повысились в 4 и в 5 раз). Уровень жизни рабочего понизился. На заводах восстановлен порядок, но порядок реакции, откровенной эксплуатации рабочего в интересах хозяина. Некоторые примеры показывают очевидным образом, что вся деятельность Фашистов, даже та, которая касается профсоюзов, подчинена директивам хозяев, объединённых в Генеральную Конфедерацию Промышленности.

Возьмем дело организации рабочих морского транспорта. Эта организация находилась под влиянием завзятых оппортунистов, вроде капитана Джульетти, и, может быть, поэтому она до известной степени оказалась в состоянии сопротивляться новому режиму и выжить. При этой организации существовал кооператив имени Гарибальди. Кооператив намеревался сделать серьезные предложения для новой морской конвенции, которую государство должно было заключить с судовладельцами. Получилась явная конкуренция. Крупные судовладельцы были бы вынуждены сделать предложения, гораздо менее для них выгодные. И вот кликой капиталистов-судовладельцев был отдан приказ фашистскому правительству, которое поторопилось послать полицию занять помещение этой организации и, таким образом, парализовало ее деятельность, под предлогом конфликта, спровоцированного местными властями.

Это очень запутанное дело, но основной смысл его сводится к тому, что государственный механизм находится в полном распоряжении капиталистов. Вся рабочая жизнь, вся промышленная жизнь Италии, является разительным приме ром, ярким доказательством того факта, что мы имели в самом чистом виде тип правительства, играющего роль коми- мета по делам капиталистов.

Те же явления можно наблюдать во взаимоотношениях с наемными сельскохозяйственными рабочими. Интересна история стачки, которую фашистский профсоюз вел в аграрном районе Бомеллина. Это была стачка «мондаризи», т. е. Женщин, работающих на рисовых плантациях.

Она началась с ведома и разрешения фашистского профсоюза, но исход ее был ужасен.

Полиция и милиция, т. е. фашистская власть, атаковала и расстреливала забастовавших женщин. Стачка была подавлена самым кровавым образом.

Сотни и сотни примеров ярко рисуют положение, в котором находится ныне итальянский пролетариат. Фашистская профсоюзная политика в некоторых случаях разрешает рабочему классу вступать в борьбу с капиталистами, но, когда конфликт между рабочими и хозяевами вспыхнул, правительственное вмешательство с силой обрушивается на рабочих.

Теперь следующий вопрос об отношении фашизма к средним классам.

Целый ряд фактов свидетельствует о разочаровании, пережитом средними классами. Сначала они восприняли фашизм, как свое собственное движение, как новую эру исторического развития. В их глазах это уже не была эра господства крупной буржуазии с ее профессиональными политиками и не эра пролетарской диктатуры, большевистской революции, призраком которой пугали средние классы в 1919 и 1920 г.г.; это было начало господства средних классов, бывших участников войны. тех, которые добились победы; они-то должны были создать грозную организацию, которая возьмет государство в свои руки, будет вести своеобразную политику, обеспечит их интересы от посягательства капиталистической диктатуры, с одной стороны, и пролетарской диктатуры с другой.

Иллюзорность этой программы обнаружилась в тех правительственных мерах, которые фашисты сочли нужным принять после завоевания власти. Эти меры обрушились не только на пролетариат, но и на средние классы, которые воображали, что они сами завоевали власть, осуществили собственную диктатуру и в пылу увлечения решались на декларации, направленные против буржуазии, против старого буржуазного режима, свергнутого фашистской революцией.

Все правительственные мероприятия фашистов доказывают, что они защищают интересы крупной буржуазии- промышленной, финансовой, торговой и аграрной, — в ущерб интересам всех других классов, — не только пролетариата, но и средних классов.

Например, возьмем жилищный вопрос, который одинаково касается всех этих классов. Во время войны существовал мораториум, который ограничивал домовладельцев в отношении увеличения квартирной платы. Фашисты отменили эти ограничения. Правда после того, как они дали полную свободу домовладельцам, они вынуждены были снова издать декрет, ограничивающий их права. Но это уже мера чисто демагогического характера, вызванная тем взрывом негодования, который последовал за первым декретом. И до сих пор жилищный кризис ощущается очень остро. То же самое можно сказать в отношении школьной реформы — по выражению Муссолини, «наиболее фашистской» из всех реформ нового правительства. Школьная реформа подготовлена известным философом Дженшиле. С технической точки зрения она носит серьезный и продуманный характер. Проделана очень важная работа в смысле решения школьной проблемы на основе новых идей. И вместе с тем реформа имеет чисто аристократическое значение и лишает возможности получить образование детей рабочих, детей бедных классов, мелкой буржуазии. Образование становится доступным лишь для тех, кто обладает большими средствами, в виду больших расходов, с ним сопряженных. Эта реформа была встречена сильнейшим ропотом средних классов и мелкой буржуазии и даже преподавателей, которые сейчас находятся в гораздо худших условиях в смысле материального вознаграждения и дисциплинарного уклада. Другой пример. Фашисты обратили внимание на материальное положение чиновников и пересмотрели ставки, при чем ставки жалованья мелких чиновников были еще уменьшены, а крупных чиновников увеличены, что явилось новым источником недовольства.

Далее, вопрос о налогах, на котором мы не можем останавливаться подробно, и который подчеркивает классовый характер фашистского правительства. Последнее старается создать бездефицитный бюджет. Но при этом оно не затронуло класса капиталистов. Чтобы увеличить государственные доходы, оно не нашло других средств, кроме тех, которые тяжело легли на плечи пролетариата, потребителей, средних классов, мелкой буржуазии.

Что касается политики фашизма по отношению к сельскому населению-бедным крестьянам, арендаторам и т. д., то и здесь она вызывает сильный ропот.

Фашисты — враги рабочего класса, но и крестьянству они не принесли ничего, кроме резкого ухудшения жизненных условий. Некоторые мероприятия прежних правительств, направленные к урегулированию налоговой политики в деревне, были приняты в теории, но не применялись на практике. Но фашистский министр Стефани не постеснялся провести их в Жизнь в такой жесткой форме, что налоги в настоящее время огромным бременем ложатся на мелких собственников — крестьян и даже на доходы фермера, арендатора, наемного рабочего. Коммунальные и местные налоги раньше находились в руках социалистов, налоговая политика которых была направлена против капиталистов, в защиту интересов пролетариата. В настоящее время налог на скот и аналогичные налоги весьма усложнили жизнь мелкого земледельца. Акциз на вино недавно был несколько уменьшен, чтобы успокоить сильнейшее недовольство, им вызванное. Весь этот ряд налогов тяжелым гнетом лег на жизнь крестьянина.

Я приведу лишь один пример со слов товарища из итальянской делегации, мелкого земельного собственника. За площадь в 12 гектаров, часть которой является его собственностью, а другая часть им арендована, при общем бюджете в 12.000 лир, он платит 1.500 лир налогу, т. е. 12,5%. Какова должна быть доходность этой земли, чтобы прокормить его семью и служащих?

На юге можно наблюдать интересное явление. В прошлом году производство вина было очень велико. Цены сильно упали. В этом году вино придется продавать по ничтожной цене. И вот вся масса фермеров заявляет, что их доход будет сведен к нулю. Обычно, в тех предприятиях, где существует культура винограда и производство вина, фермеры считают, что виноград покрывает все издержки производства. Для них продажа вина представляет чистый доход, на который они и существуют. Но нынешние цены на вино, налоги, — все это приводит к тому, что у них не остается абсолютно никакой прибыли. Они не имеют возможности прокормить себя и других. Земледелец вынужден делать долги, обращаться к зажиточным хозяевам аграрных центров и крупным землевладельцам с просьбой занять им денег; если у него имеется собственная земля, он вынужден заложить ее. Непосредственно после войны был издан закол, запрещавший увеличение платы за аренду. Этот закон был отменен фашистами, и мелкие фермеры платят сейчас помещикам на 100-400% больше прежней арендной платы. При этих условиях жизнь становится невозможной для бедного крестьянина, для арендатора. Даже условия распределения урожая между собственником земли и арендатором изменились в ущерб последнему. Чтобы как-нибудь жить, мелкий собственник вынужден продать часть своей земли или отказаться от земли, купленной им на определенных условиях, по контракту, в силу которого он платит прежнему собственнику половину денег, а остальные выплачивает по частям. Теперь он не может более платить, он теряет и купленную им землю и внесенные деньги. Это форменная экспроприация мелкого собственника. После войны мелкий собственник купил землю по высокой цене. Теперь, чтобы достать денег, он вынужден ее продать по низкой цене. Повторяю, это настоящая экспроприация мелкого собственника крупным, которая начинает становиться общим явлением. Все мероприятия фашистского правительства в этой области только ухудшили положение трудящихся в сельском хозяйстве.

Не так давно социалисты вели агитацию (мы не можем всецело подписаться под ее лозунгами и методами), требуя от правительства организации в широких размерах оздоровительных работ, в которых могли бы участвовать чернорабочие и сельскохозяйственные рабочие, с целью уменьшения безработицы и улучшения условий на рынке рабочей силы. В настоящее время фашистское правительство, стремясь к восстановлению бюджета, отказалось от ведения этих работ. Ясно, что эта мера снова бросила на сельскохозяйственный рынок большое количество рабочих, вызвала новый рост нужды и новое ухудшение условий жизни сельских рабочих.

Растет недовольство непосредственно против фашистского правительства. Фашисты много кричали против паразитизма прежних красных кооперативов, которые вели, путем давления на парламент, политику эксплуатации государства требуя работы и т. д. А между тем, сейчас они делают совершенно то же самое. Фашисты пытаются при помощи своих кооперативов (они овладели почти всем прежним кооперативным аппаратом социалистов) вести ту же самую политику, но в интересах новой фашистской бюрократии.

Таким образом, положение крестьянства, как оно сложилось в результате политики фашистов, сделалось до такой степени нестерпимым, что этот класс начинает ясно сознавать, насколько фашистское правительство враждебно его интересам, и сам занимает враждебную по отношению к власти позицию.

Кое-где уже вспыхивают крестьянские бунты против налогов и политики фашистских общин. Обычно, эти бунты сопровождаются кровавыми эпизодами. Факт, характерный для положения вещей, созданного фашистами.

От анализа социальной политики фашистов перехожу другим областям политики, напр., к политике фашистов в вопросах религии. Здесь мы имеем прекрасное подтверждение теоретической беспринципности фашизма. В первые моменты своего существования, играя на традициях средней интеллигенции, фашизм выставил антиклерикальную программу против церкви; таким образом он побивал народную, католическую партию, ликвидируя ее влияние в деревне.

Но в следующий период фашисты становятся официальной партией религии и католицизма, конкурируя с партией пополяри. Явление, очень интересное с исторической и теоретической точки зрения. Ватикан благоприятствует фашизму. Он с большим удовлетворением отнесся к мероприятиям фашистов, улучшивших жизнь духовенства и восстановивших религиозное обучение в школах. Муссолини был в Швейцарии директором маленькой рационалистической библиотеки дешевых брошюр, тех пятикопеечных брошюр, которые доказывают, что бог не существует, говорят о преступлениях пап, о женщине, которая была папой, и тому подобных глупостях, в течение нескольких лет засорявших мозги рабочих в Италии и в других странах. И тот же Муссолини в любой момент взывает к небесному отцу и заявляет, что правил Италией именем бога.

Однако, между фашизмом и католицизмом существует основная противоположность, которой старается не замечать оппортунистическая политика Ватикана, но которая выявляется во взаимоотношениях между фашистами и народной партией, представляющей собой нечто вроде христианской демократии. Противоположность эта заключается в том, что истинно католическая идея враждебна фашизму с его обожествлением идеи нации и отечества, что является ересью с католической точки зрения. Фашизм стремится сделать католицизм национальной идеей Италии, между тем как католицизм ведет международную политику универсального характера, стремясь расширить моральное и политическое влияние своей организации возможно дальше за пределами Италии. Этот интересный контраст в данный момент разрешается путем компромисса между Ватиканом и фашистами. Остановимся в самых общих чертах на внешней политике фашистского правительства. Фашисты следующим образом характеризуют свои достижения в этой области.

Италия, с точки зрения международной политики, находилась в очень плохом положении. Ее игнорировали. Но с тех пор, как власть находится в руках фашистов с тех пор, как Италия обладает сильным правительством, отношение к ней изменилось, и ее удельный вес в вопросах международного характера значительно увеличился.

Но факты говорят, что во внешней политике фашисты могут лишь продолжать прежнюю буржуазную традицию. По существу, ничто не изменилось. В первый момент Муссолини отважился на занятие Корфу-этот эпизод хорошо известен всем товарищам. Но он тотчас же отказался от подобных безрассудных поступков и вернулся к рамкам ортодоксальной дипломатической традиции. Большие официальные газеты в Англии и Франции говорят, что Муссолини — ловкий политик, что после ребяческой затеи с экспедицией на Корфу он сделался осторожным и разумным дипломатом.

И, действительно, политика Муссолини, единственно возможная для Италии, это международная политика, так cказать, второго разряда, потому что Италия играет совершенно второстепенную роль в борьбе мировых держав. В вопросе о репарациях и во франко-германском конфликте Муссолини старался балансировать, не оказывая серьезной поддержки ни одной из сторон. Его часто меняющаяся позиция с удовлетворением отмечалась то во Франции, то в Германии, то в Англии.

Внутри страны фашизму удалось изменить соотношение общественных сил, совершенно им перетасованных. Но эта же проблема в международном масштабе оказалась ему не под силу, потому что соотношение мировых сил — вне пределов его досягаемости. Нельзя серьезно говорить об итальянском империализме, принимая во внимание отсутствие соответствующих исторических и социальных условий. Целый ряд фактов подчеркивают этот скромный характер внешней политики Муссолини. Вопрос о Фиуме кончился соглашением с Югославией; агрессивная политика по отношению к этой стране сменилась политикой компромисса и примирения.

И в данном случае империалистический национализм должен был склониться перед реальной обстановкой международной политики.

Признание Советской России точно также свидетельствует о том, что можно вести в Италии ультраправую политику, но что совсем другое дело распространить эту политику на область международных отношений.

Какое впечатление произвело на итальянский пролетариат признание Советской России? Итальянский пролетариат достаточно хорошо воспитан в революционном отношении. По- этому, он не дал себя провести фашистской прессе, которая до известного момента не переставала твердить набивший оскомину вздор о большевиках, об ужасах в России, и т. д. и которая на следующий день по генеральному приказу начала говорить противоположное, начала расточать похвалы России и русскому правительству, заявляя, конечно, что там нет уже и речи о революции, о коммунизме, что большевизм ликвидирован, что Россия такая же буржуазная страна, как и все другие, что у Италии и России существует общность экономических интересов, что Россия и фашистская Италия прекрасно могут столковаться. Была сделана также крайне неудачная попытка сделать следующее сопоставление: перед нами две революции, две диктатуры, два образца одного и того же метода политического удушения демократии, приводящие, естественно, к сходным результатам и т. п. Такие политические рассуждения прямо-таки смехотворны и не заслуживают даже опровержения: вся суть дела в определенных Капиталистических, буржуазных интересах; так как фашисты оказались не в состоянии предотвратить создавшегося неблагоприятного положения промышленности со стороны ее внешней торговли, так как итальянским капиталистам нужны внешние рынки, соглашение с Россией вполне отвечает их интересам.

Итальянский пролетариат оценил это событие, как доказательство слабости фашистов, а не слабости революционной России.

Я не могу не сказать, что в эту правильную политическую ориентацию итальянского пролетариата пред лицом большой важности международного события вкралось нечто неприятное. Некоторые русские товарищи зашли слишком далеко в своей оценке этого политического акта и в своих заверениях о дружбе по отношению к Италии, которые могли быть поняты в смысле дружбы по отношению к официальной Италии и великому политическому деятелю Муссолини. Это не могло не вызвать некоторого тягостного чувства в итальянском пролетариате, преследуемом фашистами. Надо было избежать этих нескольких фальшивых тонов, и все остальное вызвало бы полное понимание со стороны революционного итальянского пролетариата.

Теперь я хочу сказать несколько слов о взаимоотношениях между аппаратом фашистской партии и аппаратом государственным, об очень важных проблемах, возникших на почве этих взаимоотношений и вызвавших форменный кризис Фашизма, вечные конфликты в недрах его организации.

Внутренняя жизнь фашистской партии носила бурный характер с момента ее возникновения. Правда, речь идет об очень крупной организации, которая насчитывает 700.000 членов (в секции национальной фашистской партии), а в такой большой организации конфликты неизбежны. Но острота и сила этих конфликтов в итальянском фашистском движении совершенно исключительны.

Сначала проблема взаимоотношений между партией и государством была разрешена далеко неудовлетворительно. На периферии назначались политические комиссары, члены партии. Они были наделены определенными полномочиями в смысле влияния на деятельность государственных учреждений, и сами представляли собой власть на периферии. Такое положение вещей вызывало целый ряд конфликтов, и этот способ организации был подвергнут пересмотру, сеть государственных учреждений получила большую самостоятельность, и фашистские комиссары были отозваны.

Преодоление этого кризиса встретило большие затруднения. Он не был вполне разрешен, так как в фашистском движении обнаружились две противоположных тенденции. Одна часть фашистов хочет перейти к полной легальности. Она говорит: мы овладели властью, у нас есть великий политический вождь Муссолини, нам остается править и возможно целесообразнее использовать наши легальные возможности; весь государственный аппарат находится в нашем распоряжении, мы назначаем правительство; наш вождь пользуется доверием всей партии; партия не должна более непосредственно вмешиваться в дела управления. Эта часть фашистов хочет отказаться от насилия, от использования нелегальных путей и перейти к нормальной деятельности. Она пытается опереться на Муссолини, побуждая его отдалиться от крайних элементов.

Экстремисты в фашистской партии, обычно вожди местных организаций, получили прозвище «расов», соответственно абиссинскому термину. «Расизм — течение, связанное с требованием диктатуры занявшей Италию армии, состоящей из фашистских «эскадр». Экстремисты стоят за «вторую волну» террора, направленного против всей оппозиции. Типичный их представитель-депутат Фаринани, который недавно предложил ввести против антифашистов самые суровые наказания, вплоть до смертной казни.

В фашизме образовались два противоположных течения. Экстремисты требуют новой оффензивы против оппозиции и заявляют: Муссолини напоминает нам, что мы не доделали революции, так мы хотим доделать ее, мы требуем разрешения «открыть огонь по неприятелю, хотя бы на пять минут», чтобы окончательно уничтожить врагов фашизма. Умеренные требуют ревизии, требуют сближения между фашистами и некоторыми представителями оппозиции, даже социалистами- реформистами, вроде вождей Генеральной Конфедерации Труда. Муссолини до сих пор сохранял между этими течениями некоторое равновесие, благоразумно делая уступки то одним, другим. Он отстаивает авторитет чиновничества и государственного аппарата, но не хочет терять влияния в организациях, независимых от государства, обеспечивающих устойчивость фашизма и защиту его от революционных атак.

Фашисты не уничтожили парламента, и, как я уже говорил, старая Палата несколько раз вотировала Муссолини доверие, полномочия, все, что ему было угодно. Тем не менее, фашисты решили изменить избирательный закон. В Италии существовало простое пропорциональное представительство различных партий. Фашисты хотели обеспечить себе большинство голосов. Они прекрасно могли достигнуть этого, на мой взгляд, при старом избирательном законе; стоит только вспомнить их приемы избирательной агитации. По новому закону, список, содержащий наибольшее количество голосов, если оно достигает, по меньшей мере, 25% всех имеющихся в стране голосов, имеет право на 2/3 мест в новом парламенте. Другими словами, требуется четверть общего количества голосов, чтобы занять 2/3 мест в парламенте, разумеется, при том условии, если нет другого списка, содержащего 26 или 27%; тогда этот второй список получает первенство.

И вот, 375 депутатов были включены в мажоритарный национальный список. Фигурировавшие в нем лица считались избранниками Муссолини, т. к. этот список безусловно должен был получить необходимые 25%. Это обстоятельство вызвало ряд конфликтов в фашистской партии, т. к., по меньшей мере, 10.000 фашистских вождей требовали своего включения в число 375 избранников.

Фашистам даже не удалось обеспечить за собой все места. Избирательная тактика носила двойственный характер. На севере, где фашистские организации очень сильны, применялась непримиримая тактика. Списки были составлены из членов фашистской партии. Но на юге, где организация фашистов гораздо менее сильна, фашисты должны были пойти на соглашение с некоторыми политическими представителями старого режима, отвести им видное место в списках и установить известную пропорциональность между новыми деятелями из фашистского лагеря, вышедшими из регулярных кадров фашистской партии, и этими, так сказать, традиционными в итальянской политической жизни именами.

Наступили выборы. Я не буду останавливаться на деталях, но вы знаете, что не было такого сильного террора, который совершенно парализовал бы оппозицию. Дело было поведено с некоторой осторожностью. Фашистское правительство учитывало, что, если оно совершенно лишит своих противников возможности голосовать, выборы потеряют всякое политическое значение. Вместе с тем, оно прибегло к такой организации выборов, которая искусственным образом создавала определенные результаты. Муссолини сказал: у нас были выборы. Подавляющее большинство голосовало за нас, присоединение к нашей программе подавляющего большинства населения вполне нас легализирует. Отныне никто не имеет более права говорить о властвующем меньшинстве.

Чтобы ознакомиться с картиной выборов, мы должны, прежде всего, различать между Севером и Югом Италии. На Севере фашизм очень силен, в особенности в деревне, да и в промышленных центрах. Там он мог мобилизовать своих избирателей и организовать контроль над голосованием, т. е. почти совершенно свести к нулю принцип тайного голосования. И вот на Севере фашизм вел кампанию, прибегая, правда, не к очень корректным приемам, но рассчитывая на собственные силы- он дал возможность голосовать своим противникам. Поэтому фашизм получил на Севере очень незначительное большинство (Я говорю, разумеется, о реальном большинстве, а не об условном, искусственном большинстве в 25%). В некоторых городах, напр., в Милане, национальный список получил, как известно, меньшинство голосов по сравнению со списками оппозиции.

Напротив того, на Юге фашисты получили огромное большинство голосов. Общее количество поданных в Италии голосов составляет 7.300.000, за списки фашистов было подано 4.700.000; половина всех голосов составляет 3.600.000, и мы видим, что количество поданных за фашистские списки голосов на целый миллион превышает эту половину. И это на Юге, где фашисты почти не имеют организационной опоры. Поистине странный случай.

За исключением некоторых районов, где аграрная борьба носила приблизительно такой характер, как в долине По, на Юге никогда не было настоящего фашистского движения. После захвата власти небольшие буржуазные группы нашли возможным присоединиться к фашистам, чтобы примазаться к правительственному аппарату. Но эта фашистская организация на Юге никогда не имела под собой твердой почвы, а, между тем, именно на Юге фашистами было получено подавляющее большинство голосов. Но оно было получено чрезвычайно простыми средствами-выборы были организованы так, как того хотели фашисты. Представители враждебного списка просто-напросто изгонялись, организовывались фашистские «сотни», в распоряжение которых коммунальные власти предоставили сколько угодно избирательных удостоверений, так что каждый член такой сотни голосовал 30, 40, 50 раз. Вот каким путем было получено большинство голосов на Юге. После выборов Муссолини счел нужным сделать заявление поистине необыкновенное: что Юг спасет отечество, что на Юге сосредоточены главные силы, способные бороться с революционной демократией, что в 1919 и 1920 г.г. Юг не дал увлечь себя антинациональным элементам. Муссолини вынужден был резко изменить официальную оценку политической ситуации, которая сводилась к тому, что фашисты хвалились поддержкой Севера, самой передовой и цивилизованной части страны. Впрочем, в последних речах Муссолини опять возвращается к прежней оценке, забывая согласовать ее с выводами официальной избирательной статистики.

Слабость фашистского движения на Юге очевидна. В деле Маттеоти Юг высказался против правительства с абсолютным единодушием. Этот факт интересен постольку, поскольку он обнаруживает всю искусственности положения фашизма. Теперь мы бросим взгляд на другие партии, участвовавшие в выборах.

Прежде чем говорить о филофашистах, мы остановимся на прежней национальной партии, которая в настоящее время официально слилась с фашистской. Национальная партия существовала много лет до возникновения фашистского движения: она сыграла важную роль в развитии фашизма и снабдила его тем минимумом теоретического багажа, которым он владеет. Затем надо отметить правую либеральную партию с Саландрой Во главе, которая выступала на выборах вместе с фашистами, а иногда с либеральными группами и лицами вне национального списка. Были даже представлены списки bis, исключительно фашистские, на ряду с официальными списками, с целью выиграть еще несколько мест из тех, которые были предоставлены меньшинству. Кроме списков официальных и списков bis, были некоторые списки либеральной партии, которые получили полуофициальную поддержку правительства. Были и еще списки, не носившие антифашистского характера, как список Джиолитти. Правительство занимало по отношению к ним нейтральную позицию, не препятствуя проведению нескольких кандидатов из этих списков.

Переходя к обзору партий оппозиции, мы, прежде всего, подчеркиваем факт поражения всех парламентских партий, принадлежавших к «демократии», прежде такой сильной в смысле количества депутатов. Бонани (социалист-реформист из крайних правых) потерпел полное поражение; ди Сезаро и Амендоли явились в палату с самым незначительным числом своих сторонников-оба они, в особенности Амендоли, были подвергнуты сильной атаке со стороны правительства. Народная Партия тоже была разбита на голову. При прежней палате Народная Партия даже принимала участие в фашистском правительстве. Она, впрочем, всегда занимала двусмысленную позицию и кончила разрывом с Муссолини вследствие отрицательного отношения к новому избирательному закону. Тогда Муссолини решил избавиться от представителей Народной Партии в министерстве. Вождь Партии Дон-Стурцо был вынужден официально отказаться от своего поста, хотя фактически он продолжал руководить политикой Партии. Это повлекло за собой некоторый раскол. Группа правых представителей Партии — пополяри-националисты отделились и приняли участие в фашистском списке. Главное ядро Партии осталось верным Дон-Стурцо. Крайняя левая часть, вождем которой являлся Милиоли, была ликвидирована. Партия вела агитацию в деревне, иногда напоминавшую по своим приемам выступления красных организаций. В Народной Партии преобладает тенденция, соответствующая интересам крупной бу жуазии, в форме двусмысленного центризма Дон — Стурцо. Исход избирательной кампании был большим ударом для Народной Партии.

Маленькая, но интересная по своему характеру Партия, участвовавшая в выборах, — Крестьянская Партия. Ее списки были представлены в двух или трех районах Италии. Эта Партия состоит из мелких собственников, охваченных недовольством, не пожелавших доверить защиту своих интересов ни одной из существующих партий ни фашистам, ни оппозиции. Они предпочли образовать свою независимую партию. Это движение, по-видимому, имеет шансы разрастись и сыграть важную роль в жизни страны.

Маленькая Республиканская Партия, которая может быть названа полупролетарской, занимает несколько неопределенную позицию, но настроена резко-оппозиционно по отношению к фашистскому правительству. Она выиграла две места, раньше у нее было только 5 представителей в парламенте, теперь она получила 7 мест.

Затем следуют при партии, вышедшие из прежней традиционной Социалистической Партии: Объединенная Социалистическая Партия, Партия Социалистов-Максималистов и Коммунистическая Партия. Вы знаете, что эти три партии до раскола имели в парламенте 150 мест. Теперь объединённые социалисты (реформисты) получили 24 места, максималисты -22 и коммунисты -19. Коммунисты представили списки под названием группы пролетарского единства вместе с примыкающей к III Интернационалу фракцией Партии Максималистов. Можно сказать, что единственная Партия, не только сохранившая свое положение в парламенте, но даже выигравшая несколько мест — это Коммунистическая Партия. Ей принадлежало в 1921 году 15 мест, а теперь она получила 19. По- видимому, один из мандатов будет аннулирован, но это не меняет картины.

Если не говорить о маленьких национальных списках аннексированных немцев и славян, остается партия сардистов, т. е. партия, возникшая несколько лет тому назад на острове Сардиния и требующая, если не полного отделения, то широкой национальной автономии. Это-движение, которое стремится к распадению на отдельные составные части итальянской государственной и национальной организации. Оно может повлечь за собой возникновение параллельных течений в других частях государства, находящихся в неблагоприятных условиях. Говорят, что подобная же партия формируется в Базиликате. Это движение, быть может, находится в связи с чисто теоретическим течением, возникшим в Турине, основанным на либеральной и в некоторой степени федералистической теории и издающим журнал «Revoluzione Liberale». Эта группе ведет сильную антифашистскую агитацию, ей удалось объединить вокруг себя небольшое ядро из представителей буржуазной интеллигенции, свободных профессий и т.д.

Как можно видеть из этого обзора, оппозиция распадается на целую серию маленьких групп. Нам придется также перечислить политические течения, не имеющие отношения к избирательной кампании.

Отметим маленькую избранную группу сторонников Д'Аннунцио, которая готовится к политическим выступлениям, ожидая сигнала своего вождя. Но выступления Д'Аннунцио в последнее время носили противоречивый характер, и с некоторых пор он совершенно замолк. Это движение связано с своеобразным движением среди промежуточных классов и бывших фронтовиков, которые не хотели подчиниться влиянию крупной буржуазии и отделились от фашизма, убедившись, что он изменил своей первоначальной программе и сделался чисто консервативным движением. Далее отметим интересное движение «Либеральной Италии» антифашистской оппозиции среди союза бывших фронтовиков, приобретающей в настоящее время большое влияние. Затем, следующая группа анти- Фашистского характера, ведущая интенсивную работу, — франкмасонство. Развитие фашизма вызвало кризис в движении Франкмасонов, произошел даже раскол, не имевший, впрочем, серьезных последствий для франкмасонства. Раскол был вызван тем, что часть франкмасонов пыталась поддерживать фашистов.

Фашисты вели кампанию против франкмасонов, и Муссолини, как член фашистской партии, даже высказался о несовместимости фашизма с франкмасонством, между тем как в 1914 г. в отношении социализма он придерживался обратного мнения.

Франкмасоны в свою очередь отвечали довольно резкими нападками на фашизм. За границей они с успехом ведут пропаганду против фашистского террора среди левых слоев буржуазии. В Италии франкмасоны ведут, хотя и в небольших размерах, но опять-таки с довольно серьезным успехом, подпольную работу среди мелкой буржуазии и интеллигенции, где они очень влиятельны.

Что касается анархизма, он в настоящее время не играет сколько-нибудь значительной роли в политической жизни Италии. Вы видите, какую пеструю картину представляет оппозиция фашистскому движению.

И, однако, все эти проявления протеста, которые довольно ярко и сильно сказываются, напр., в области печати, — что они представляют собой в области политической и военной организации, какую роль они могут сыграть в случае атаки, которую, быть может, завтра можно будет повести против фашизма? Почти никакой. Правда, есть некоторые группы, напр., республиканцы, франкмасоны, которые делают вид, что обладают настоящей конспиративной организацией, но нельзя принимать всерьез их заявлений.

Что действительно важно, это значительное движение общественного мнения. Буржуазная оппозиция имеет в своем распоряжении довольно влиятельные органы прессы; целый ряд очень популярных органов, если и не принадлежат официально к оппозиционным группировкам, все же вполне определенно занимают анти — фашистскую позицию. Например, миланский «Корьере дела Сера» и туринский «Стампа» оказывают большое влияние на общественное мнение, в особенности, на средние классы, своим постоянным, хотя и не очень резким, оппозиционным тоном.

Это доказывает, что протестующие настроения со времени захвата власти фашизмом очень усилились.

Очень трудно анализировать и квалифицировать с этой точки зрения различные группы оппозиции, но все же напрашивается яркое сопоставление между настроением пролетариата и средних классов.

Пролетариат враждебен фашизму по своему классовому инстинкту, он воспринимает борьбу с фашизмом, как борьбу, путем насилия, которая должна закончиться переворотом и заменить диктатуру фашизма диктатурой пролетариата. Пролетариат требует мести не в банальном и сентиментальном смысле этого слова, а в его историческом значении.

Революционный пролетариат сознает, что фаза роста Торжества реакционных сил должна смениться контрнаступлением сил оппозиционных; он предполагает, что восстановление превалирующей роли революционных классов наступит лишь после нового периода напряженной борьбы и, в случае успеха, — революционной диктатуры. Пролетариат ждет этого момента, чтобы с удвоенной энергией вернуть все удары, которые он получил от своего классового врага.

Антифашистские настроения в промежуточных классах носят менее яркий характер. Есть наличие чувств протеста, который кажется глубоким, но в основе его лежат пацифистские умонастроения. Восстановление в Италии нормальной политической жизни и полной свободы слова является для этих слоев чрезвычайно желательным, но… без применения насилия. Непосредственное возвращение к норме: фашисты будут мирно излагать свои мнения, коммунисты будут их оспаривать, — вот мечты и иллюзии средних классов, которые стремятся к равновесию, к демократической свободе.

Нужно различать эти два вида оппозиции. Второй из них создает для нашего движения целый ряд затруднений, которые необходимо учесть.

В настоящий момент, быть может, и подлинная буржуазия усомнилась в фашистском движении. Чувствуется некоторая напряженность в их взаимоотношениях. Два органа прессы, о которых я упоминал, до некоторой степени являются выразителями этих сомнений. Они говорят: можно ли одобрять политические методы фашизма? Не впали ли мы в преувеличение? Мы создали в наших классовых целях аппарат, который должен был выполнять определенные функции. Не переходит ли он границу, определяемую этими целями и функциями? Может быть, толкаемый силою событий, он простирает свою деятельность гораздо дальше, чем это необходимо и полезно? Наиболее интеллигентные слои итальянской буржуазии высказываются за ревизию фашизма, за ревизию его реакционных. преувеличений, опасаясь, что эти преувеличения могут повлечь за собой революционный взрыв. Разумеется, эти слон крупной буржуазии не скрывают, что именно в целях самосохранения они ведут в печати кампанию против фашизма, стремясь вернуть его в лоно законности и обеспечить себе более надежные, более гибкие методы эксплуатации рабочего класса — всеми средствами, хотя бы путем ловких мнимых уступок пролетариату; в то же время эти слои буржуазии не перестают восторгаться достижениями фашизма, который восстановил порядок, защитил и спас основные устои, право частной собственности.

Было бы ошибкой преувеличивать значение буржуазно-либеральной оппозиции.

Например, сенатор Аньелли, директор крупной фабрики автомобилей «Фиат», один из крупнейших капиталистов Италии — либерал. Но если переоценить значение взятой им на себя оппозиционной роли, как это делают некоторые итальянские товарищи, мы натолкнемся на заявление его рабочих, которые скажут нам, «что реакция на фабрике «Фиат» ощущается так же сильно, как на любой другой фабрике, управляемой капиталистами, принимающими личное участие в рядах фашистской партии». Аньелли тип более тонкого и ловкого капитана индустрии, он понимает, как опасно возбуждать рабочие массы, он вспоминает о дурных минутах, пережитых им, когда рабочие заняли его заводы, водрузив красное знамя; он дает мудрые советы фашистам относительно более умного и осторожного ведения борьбы с рабочим классом. По-видимому, фашисты этим советам вняли.

Накануне дела Маттеоти фашизм обнаруживал признаки полевения. Муссолини как раз накануне сказал речь, в которой он обращался к оппозиции. Он заявил: Мы могли бы и не назначать выборов, мы могли бы придать характер диктатуры власти, которая находится в наших руках. Но мы решили апеллировать к стране. Вы не можете не признать, что страна ответила нам полным одобрением нашей политики, что она дала нам подавляющее большинство своих голосов. Именно Маттеоти оспаривал это заявление, утверждая, что с демократической и конституционной точки зрения фашизм потерпел поражение, правительство находится в меньшинстве — его кажущееся большинство не что иное, как политическое надувательство. Разумеется, фашисты не согласились с такой характеристикой. Муссолини аргументирует за свою точку зрения следующим образом: «По официальным цифрам большинство голосов принадлежит нам. Я обращаюсь к оппозиционным партиям. Есть два рода оппозиции. Во-первых, оппозиция коммунистов. Мне нечего сказать этим господам. Они чрезвычайно логичны. Они поставили себе задачу в один прекрасный день сбросить нас революционным путем и утвердить революционную диктатуру». Мы отвечаем: «Мы уступим власть только более сильному. Если они хотят испробовать нашу боевую мощь, — пусть попробуют. Что касается других оппозиционных группировок, мы говорим: революционное насилие не входит в вашу программу; вы не готовите восстания против нас. Чего же вы требуете? Каким способом вы надеетесь овладеть властью? По закону, мы в течение пяти лет можем сохранить палату в се нынешнем составе. Впрочем, если мы назначим другие выборы, результаты будут те же. Итак, лучший выход — соглашение. Быть может, с нашей стороны были некоторые преувеличения, быть может, мы перешли границы. Мы прибегаем к некоторым нелегальным формам борьбы, которые я старался заменить другими, более законными формами. Призываю вас к сотрудничеству. Мы выслушаем ваши идеи и предположения и найдем среднюю линию».

Мы видим, что речь. Муссолини является призывом к сотрудничеству со всеми оппозиционными группами не революционного характера. Он исключает в своем приглашении лишь одну партию — коммунистов.

Впрочем, Муссолини уже не раз заявлял, что можно было бы найти пути к соглашению с Генеральной Конфедерацией Труда, так как она чужда революционной демагогии, и так как большевизм отныне можно считать ликвидированным и т. д.

Позиция Муссолини доказывает, как сильно разрослись антифашистские тенденции. Правительство увидело себя вынужденным повернуть влево.

Но бомба взорвалась. Дело Маттеоти в корне изменило положение вещей. Вы знакомы с ходом событий.

В один прекрасный день депутат объединённых реформистов Маттеоти исчез. Семья ждала его возвращения в продолжении двух дней. Она обратилась к полиции. После того как газеты опубликовали новость об исчезновении Маттеоти, несколько человек рассказали о сцене, свидетелями которой они оказались. Маттеоти был схвачен пятью лицами, которые насильно бросили его в автомобиль и увезли.

Общественное мнение взволновалось. Строились всевозможные предположения о его похищении, о возвращении фашистов к методам личного террора, к избиениям. Предполагали, что фашисты хотели заставить Maттеоти подписать какое-то заявление. Чем кончится похищение? Быть может, чем-то еще большим? Быть может, речь шла об убийстве?

Решение этой проблемы было возложено на правительство; Муссолини тотчас же заявил: мы разыщем виновных. Были произведены аресты. Все поняли, что Маттеоти был убит членами фашистской банды, связанными с настоящей террористической организацией, содержимой на средства фашистской партии.

Фашисты тотчас же заняли следующую позицию: это чрезвычайно нежелательное проявление тех нелегальных ме- подов, с которыми мы боролись, против которых всегда восставал Муссолини. Это личный акт, преступление общеуголовного характера. Мы примем меры против виновных.

Но общественное мнение не было удовлетворено. Вся пресса доказывала, что убийство Маттеоти не было совершено по личной инициативе, что убийцы являются членами подпольной организации, черной банды, которая не раз совершала преступления такого же характера, в таких-то и та ких-то обстоятельствах; эти преступления оставались безнаказанными, потому что не вызывали такого отклика, как дело Меттеоти.

Пресса отмечает, что ответственность за убийство Маттеоти должна быть понята в широком смысле этого слова. Доказывают, что автомобиль был предоставлен убийцам ультра-фашистской газетой «Кoрьере Итальяно». Обвиняют одного из членов фашистского Совета четырех- Чезаре Росси, нападают на министра внутренних дел Альдо Финци. По указаниям прессы арестовывается ряд видных фашистов. Кампания антифашистских органов принимает чрезвычайно резкий характер.

Кто является виновником убийства, так как речь идет, несомненно, об убийстве, хотя труп до сих пор не разыскан?

Есть ли это акт политического фанатизма, политическое преступление, месть за речь Маттеоти в палате? Или произошла ошибка, преднамеренное убийство — предположение, с моей точки зрения, не совсем лишенное оснований. Быть может, Маттеоти должен был быть задержан на день или два, но вследствие сильного сопротивления преступники вынуждены были убить его. Или речь идет о чем-то более безудержном? Говорят, что Маттеоти имел в своем распоряжении документы, удостоверяющие продажность некоторых членов фашистского правительства. Он собирался опубликовать эти документы. Нужно было уничтожить того, кто слишком много знал. Это предположение не особенно логично. Всякий должен был сообразить, что Maттеоти не имел бы глупости носить при себе эти документы, и что, во всяком случае, он безусловно снял бы с них копии. Тем не менее, печать утверждала, что министерство иностранных дел сделалось торговым домом, что иностранные капиталисты могут купить у него любое правительственное распоряжение. Говорилось о крупных суммах, которые будто бы были даны чиновникам, занимающим видные посты, например, в деле Синклера — за нефтяную концессию, благодаря которой крупная иностранная фирма получила монополию на добывание нефти в Италии. Банк Казино в Монте-Карло будто бы заплатил огромную сумму за издание в Италии закона, затруднившего выдачу разрешений на открытие игорных домов в Италии. Вследствие этих слухов Финци, по настоянию самих фашистов, вынужден был выйти в отставку.

Но вопрос остается открытым. Совершено ли политическое преступление в собственном смысле этого слова, или убийство, вынужденное необходимостью уничтожить данные о моральной коррупции фашистского правительства?

В обоих случаях отношение оппозиции к делу Maттеоти имеет совершенно различный характер, в зависимости от того, имеем ли мы дело с оппозицией буржуазной или коммунистической.

Что говорит буржуазная оппозиция? Для нее дело сводятся к вопросам юридической процедуры. Она требует у фашистского правительства наказания виновных. Она говорит: Мы требуем, чтобы правительство не ограничилось обнаружением непосредственных выполнителей убийства, мы требуем, чтобы судебные власти раскрыли всю обстановку преступления, и чтобы ответственность пала и на тех высоких лиц, быть может, членов правительства, которые так или иначе замешаны в этом деле.

Надо сказать, что общественное мнение обвиняет в числе прочих генерала де-Боно, обер-президента полиции, который должен был покинуть свой пост. Таким образом, мы видим, что с делом Маттеоти приходилось считаться на самых высоких ступенях фашистской иерархии. Впрочем, де-Боно остался обер-президентом «национальной милиции».

Но буржуазная оппозиция смотрит на дело с точки зрения юстиции, политической нравственности, с точки зрения равновесия в политической жизни, необходимости установить социальный мир, покончить с ужасами и жестокостями фашистской диктатуры.

Точка зрения коммунистов иная. Для них дело Маттеоти является вопросом политического и исторического характера, вопросом классовым, ярким и неизбежным следствием наступления капитала, обороны итальянской буржуазии. Ответственность за дело Маттеоти падает на всю фашистскую партию, на все правительство в целом, на всю итальянскую буржуазию, на ее режим, продуктом которого является это жестокое преступление. Надо громко заявить, что только рабочий класс в состоянии ликвидировать путем революционной борьбы подобное положение вещей. С нашей точки зрения, оно должно быть ликвидировано не мерами юридического характера, не филистерскими способами восстановления законности, а, наоборот, новым нарушением равновесия в противоположную сторону, что должно быть выполнено силами рабочего класса. Сначала коммунисты присоединились к выражениям протеста всей парламентской оппозиции. Но тотчас же сказалось различие в мотивировке протеста, и коммунисты отмежевались от других партий.

Даже максималисты принимают участие в общей комиссии парламентской оппозиции.

Отметим очень характерную деталь. Коммунисты с самого начала предложили организовать всеобщую стачку во всей Италии, как выражение протеста, как ответ на убийство Маттеоти. Стихийные стачки уже вспыхивали здесь и там — доказательство того, что речь шла о вполне серьезном конкретном шаге.

Все остальные партии, и максималисты в том числе, предложили объявить десятиминутную забастовку, в знак протеста и в честь Маттеоти. И вот случилась очень конфузная вещь для объединённой партии, максималистов и Генеральной Конфедерации Труда, словом, для всей оппозиции, конфедерация промышленности и фашистских профсоюзов тотчас же приняла это предложение и официально участвовала в демонстрации. Разумеется, этот акт потерял все свое значение. Стало совершенно очевидным, что именно коммунисты предложили ту форму протеста, которая дала бы возможность пролетариату сыграть значительную роль в событиях.

Каковы перспективы дальнейшего существования правительства Муссолини?

Раньше всего, мы должны отметить, что до последнего времени, несмотря на наличие все растущего недовольства фашистами, Военная государственная организация, находившаяся в их руках, была так грозна, что не было в тот момент силы, которая могла бы свергнуть фашистское правительство. Недовольство усиливалось, положение становилось все хуже, но мы были еще далеки от последней фазы.

Но дело Маттеоти служит примером того, как от маленьких причин происходят большие следствия. Оно в огромной мере ускорило темп событий, — разумеется, не надо забывать, что предпосылки этих событий в потенциальном состоянии имелись налицо в итальянской социальной жизни. Кризис фашизма быстро усиливается, фашистский режим потерпел полное поражение в моральном, психологическом, а, до известной степени, и в политическом отношении. Это поражение еще не сказалось в области политической, военной и правительственной организации, но ясно, что моральное и политическое поражение не может не повлечь за собой кризиса власти в более или менее близком будущем.

Хотя правительство вынуждено было сделать довольно значительные уступки, как, например, уход Муссолини с посла министра внутренних дел (предоставленного Федузони, прежнему лидеру националистов, ныне — фашисту), — правительство все еще остается у власти.

В речи, произнесенной в сенате, Муссолини открыто заявил, что он останется на своем посту, и что в случае нападения он будет защищаться всеми средствами, которые еще находятся в его руках.

Судя по последним вестям из Италии, волна общественного негодования еще не улеглась.

Но мне кажется, что в смысле реальных возможностей сопротивления равновесие восстановилось. Национальная Милиция, мобилизованная два дня спустя после убийства Маттеоти, теперь снова демобилизована, и члены ее возвращаются к своим обычным занятиям. Другими словами, правительство чувствует, что опасность миновала, но вполне очевидно, что очень важные события вспыхнут в гораздо более близком будущем, чем мы думали накануне дела Maттеоти. Очевидно, что положение фашизма осложнится, что вместе с тем назреют новые возможности антифашистских выступлений.

Как использовать это неожиданно сложившееся положение? Я в самых общих чертах изложу свою точку зрения на этот вопрос.

Коммунистическая Партия должна подчеркнуть ту самостоятельную роль, которая предуказана ей положением вещей в Италии, и выдвинуть следующий лозунг: ликвидация всех видов антифашистской оппозиции и замена их открытыми прямым выступлением коммунистического движения. Как показывают некоторые факты, коммунистическое движение уже стало видным фактором итальянской жизни. В течение некоторого времени после завоевания власти фашизмом многие из наших товарищей были арестованы. Тогда фашисты заявляли, что они уничтожили коммунистическое движение, что они совершенно ликвидировали революционные силы. Но с некоторых пор, со времени выборов, наша Партия слишком ярко проявила свою активность и жизненность. Теперь Муссолини вынужден постоянно упоминать о коммунистах в своих речах. В полемике по поводу дела Маттеоти фашистская пресса постоянно опровергает коммунистов и так или иначе вынуждена на них реагировать.

Это привлекает всеобщее внимание к нашей Партии и к ее своеобразным задачам, которые так разнятся от задач других оппозиционных групп, столь сходных между собой.

Между прочим, прошлый опыт социальной борьбы в Италии во время войны и непосредственно после войны создал в массах, переживших жестокие разочарования, глубоко засевшее в них недоверие к социал-демократии, левой буржуазии и правому пролетарскому крылу — недоверие достаточно прочное, чтобы базировать на нем необходимость полной ликвидации этих группировок. Они в полной мере обнаружили свою несостоятельность. Единственная партия, которая не дала поводов к таким горьким выводам — авангард революции, Коммунистическая Партия.

Разумеется, чтобы вести самостоятельную политику, абсолютно необходимо освободиться от психологии внутреннего пораженчества.

Нельзя рассказывать итальянским рабочим, полным доверия к Партии и ее силам, что всякая попытка коммунистического выступления в настоящее время обречена на неуспех, на банкротство.

Если мы сумеем доказать посредством фактов, что Партия владеет достаточными ресурсами для организации и борьбы, что она является единственной не ликвидированной партией, что ее лозунги и методы наиболее пригодны для борьбы с отживающим строем, — мы сможем добиться ликвидации всех оппозиционных группировок, в особенности Социалистической Партии и максималистов.

Именно в этом смысле я говорю, что теперешнее положение вещей должно быть использовано в полной мере. Разумеется, эта задача должна быть выполнена не только посредством полемики, но, главным образом, на пути завоевания масс. Такими методами мы добьемся единства масс, способны- к революционному действию, единства промышленных и сельскохозяйственных рабочих, осуществленного под руководством Коммунистической Партии. Только тогда, когда мы добьемся этого единства, мы создадим условия, которые дадут нам возможность повести прямую атаку против фашизма. Мы должны и можем проделать эту большую и важную работу, если мы решительно отмежуемся от всех итальянских оппозиционных групп.

Возможно, что после дела Маттеоти начнется вторая волна, второе наступление реакции, но это будет лишь означать новую фазу развития революции. Быть может, мы будем свидетелями отступления оппозиции и всех открыто протестующих групп перед этой волной. Но пройдет некоторое время, оппозиция снова выступит на сцену, и фашизм не в состоянии будет удерживать власть посредством одного лишь беспрерывного механического давления. Но может случиться и так, что окажется возможной организация масс по инициативе коммунистической партии, окажется возможным бросить лозунг восстановления красных профсоюзов. Быть может, мы завтра же сможем начать эту работу.

Оппортунисты отказываются от этой работы. Есть города в Италии, где можно было бы с полной надеждой на успех призывать рабочих к возвращению в красные профсоюзы. Но так как это возвращение есть сигнал к борьбе и так как надо иметь волю к этой борьбе с фашистами, оппортунистические партии не торопятся восстановлять пролетарские организации.

Если Коммунистическая Партия первая воспользуется благоприятным моментом и вовремя бросит лозунг, возможно, что она сделается центром реорганизации итальянских рабочих. Даже раньше, до наступления последних событий, наша самостоятельная линия поведения была самым искусным маневром из всех, какие мы могли бы избрать.

Во время выборов, например, даже некоммунистические элементы голосовали за коммунистические списки; потому что они олицетворяли в их глазах самый решительный и радикальный антифашизм, самое энергичное отрицание ненавистного для них уклада.

Таким образом, обособленная позиция Партии является даже оружием политического влияния на некоммунистические слои. На выборах Коммунистическая Партия имела значительный успех несмотря на то, что правительство направило свои удары, главным образом, и на нашу избирательную работу, и на наши списки, именно в силу их определенной, резко-очерченной политической физиономии.

В деле Maттеоти точно также все взоры были обращены на Коммунистическую Партию, потому что она всегда действует отлично от всякой другой оппозиционной партии.

Вот почему только резко определенная и совершенно ясная линия поведения по отношению к фашизму и оппозиционным партиям позволяет рассчитывать на возможность использования нами происходящей в стране эволюции для победы над огромными силами фашистов.

Та же работа должна быть проделана и для завоевания крестьянских масс.

У Коммунистической Партии есть уже связи с крестьянством. Нужно создать такую форму крестьянской организации, которая дала бы нам возможность работать не только среди сельских батраков, которые сродни промышленным рабочим, но и среди арендаторов, фермеров и мелких собственников, иметь влияние на организации, защищающие интересы этих общественных групп. Экономическое состояние Италии таково, что никакими запрещениями нельзя воспрепятствовать нарождению такого рода организаций. Нужно стараться возбудить этот вопрос среди мелких собственников, дать отчетливую программу агитации против экспроприации мелких собственников, словом, — нужно порвать со старой двусмысленной позицией Социалистической Партии в этом вопросе.

Нужно использовать тенденцию к формированию крестьянских партий, чтобы создать из них полу экономические организации для защиты их интересов; в противном же случае, если эти партии будут функционировать, как избирательные органы, они легко подпадут под влияние буржуазных агитаторов, присяжных политиков и адвокатов мелких провинциальных городов.

Если же нам удастся создать в областном и общегосударственном масштабе организацию для защиты экономических интересов крестьянства (это не будет профсоюз, потому что идея профсоюза собственников встречает много серьезных теоретических возражений), мы получим в ее лице такую форму ассоциации, куда можно будет проникнуть и пустить корни, где можно будет найти поддержку идее рабоче-крестьянского блока, возглавляемого Коммунистической партией, и только ею одной.

Итак, наша программа отнюдь не является программой кучки террористов.

О нас творят легенды. Утверждают, что мы хотим быть партией меньшинства, какой-то избранной кучкой и т. п. Никогда этого не было. И никто больше нашей Партии не стремился к тому, чтобы своей теорией и тактикой ликвидировать иллюзию активного террористического меньшинства, созданную в прошлом анархистскими и синдикалистскими элементами.

Мы всегда вели борьбу с этими воззрениями, и изображать нас как каких-то террористов, сторонников вооруженных выступлений героических кучек — значит совершенно извращать истину.

Мы полагаем, что в поставленном нашей Партией в порядок дня вопросе разоружения белых банд и вооружения пролетариата необходимо занять отчетливую принципиальную позицию.

Успешность борьбы, несомненно, зависит от участия масс. Широкие массы пролетариата понимают, что победа не может быть достигнута одним только наступлением героического авангарда. Марксистски мыслящая партия отвергает такую детски-наивную концепцию. Но, выдвигая лозунг разоружения белогвардейцев и вооружения пролетариата, мы должны суметь внушить рабочему классу, что он сам является субъектом борьбы. Мы должны отказаться от иллюзии переходного правительства, которое было бы столь наивно, что предоставило бы нам возможность действовать легальным парламентским путем или позволило бы нам более или менее искусным маневром обойти позиции буржуазии, легальными мерами овладеть всей технической и военной машиной, находящейся в ее руках, беспрепятственно вооружить рабочих и затем дать сигнал к борьбе. Вот, поистине, детская, легкомысленная концепция.

Мы твердо убеждены в том, что Итальянская Партия никогда не начнет открытой борьбы, располагая несколькими сотнями или несколькими тысячами вооруженных коммунистов. Мы убеждены, что в движение должны быть вовлечены широкие массы.

Проблема вооружения пролетариата может быть решена только революционными средствами. Можно, конечно, воспользоваться ослаблением натиска фашизма, чтобы приступить к формированию пролетарской гвардии. Но мы должны отвергнуть иллюзию маневра, при помощи которого мы будто бы сможем неожиданно овладеть техническим аппаратом буржуазии, ее вооруженной силой и связать руки нашим противникам прежде, чем атаковать их.

Борьба против этой иллюзии, обрекающей пролетариат на революционную спячку, не есть терроризм, а чисто марксистская и истинно революционная точка зрения.

И мы отнюдь не собираемся быть кучкой избранных коммунистов, намеревающихся путем выступления этой маленькой группы перевернуть общественный строй.

Мы, напротив, стремимся к руководству пролетарскими массами, к единству выступлений пролетариата, но мы хотим также учесть революционный опыт итальянского рабочего класса — он говорит нам, что поражение неминуемо, если борьба ведется под руководством разнородной по своему составу партии (будь это даже массовая партия) или случайной коалиции партий.

Мы стремимся к объединенному выступлению рабочих и крестьян, но генеральным штабом, твердой рукой, направляющей действия этой армии, должна быть коммунистическая партия.

Так, и только так, ставится вопрос.

События могут пойти различными, более или менее сложными путями, но уже теперь имеются налицо предпосылки, позволяющие начать агитацию за коммунистическую партию, как вдохновительницу и руководительницу всей революции, заявляя при этом открыто, что нам придется покончить также со всеми антифашистскими оппозиционными партиями.

Пролетариат должен быть готов к тому, что в момент, когда его продвижение к власти вновь повиснет угрозой над итальянским капитализмом, все буржуазные и социалистические элементы объединятся с фашизмом: таковы, именно, перспективы ожидающей нас борьбы.

В заключение мне остается сказать несколько слов о фашизме, как явлении интернациональном, исходя из практики фашизма в Италии.

Я думаю, что фашизм проявляет тенденцию к распространению также и в других странах. Вероятно, что итальянский фашизм даже оказал поддержку аналогичным движениям в Болгарии, Венгрии, быть может, также и в Германии. Если уроки итальянского фашизма и должны быть учтены Мировым пролетариатом в предположении, что подобное фашизму движение может возникнуть где-нибудь в другой стране, — тем не менее, необходимо вспомнить некоторые специальные условия, благодаря которым Италия стала родиной столь грозного фашистского движения. Среди этих условий особо важную роль играет национальное, религиозное и государственное единство Италии.

Я полагаю, что эти факторы необходимы для мобилизации промежуточных классов общества вокруг фашизма. Для осуществления этой, так сказать, мобилизации чувства нужно было полностью использовать национальное и религиозное единство.

Для образования же сильной фашистской партии в Германии значительным затруднением являются религиозные различия, а также наличность национальных оттенков и даже сепаратистских тенденций.

Особенно благоприятным условием для развития фашизма в Италии является то обстоятельство, что в этой стране победительнице чрезмерно развита шовинистическая идеология, хотя выгоды победы и не особенно ощутительны.

Другое немаловажное условие имеет внутреннюю связь с поражением пролетариата. Промежуточные классы некоторое время выжидали, окажется ли пролетариат способным к победе. Когда же они увидели бессилие революционных партий пролетариата, они сочли возможным играть самостоятельную роль, взять власть в свой руки. Вот этим то моментом и воспользовалась крупная буржуазия для мобилизации этих элементов общества в своих интересах.

Учитывая эти данные, я полагаю, что в других странах нем еще столь явно выраженного фашизма, как итальянский, иными словами, нет единого движения имущих классов, мобилизующих значительные массы промежуточных слоев и мелкой буржуазии для защиты своих интересов.

Тип фашизма в других странах отличен от итальянского. Его можно охарактеризовать, как мелкобуржуазное движение, в известной мере оформленное и организованное, ярко реакционное по своей идеологии, но не спаянное так неразрывно с крупной индустрией, а особенно с аппаратом государства. Это движение может быть связано и с партиями крупной промышленной и аграрной буржуазии, но в то же время промежуточные классы и мелкая буржуазия играют в нем более самостоятельную роль, чем в Италии.

Это движение, несомненно, враждебно пролетариату, но несравненно менее опасно, чем фашизм в его итальянской формации.

Вопрос о нашем отношении к этому мелкобуржуазному движению следует считать, с моей точки зрения, окончательно решенным: нелепо было бы думать о каком бы то ни было союзе с ним. Ведь, это движение образует ту почву, на которой можно вести политику контрреволюционной мобилизации полупролетарских классов. И было бы чрезвычайно опасно повести пролетариат по этому руслу.

Вообще говоря, в других странах вперемежку с «эрой демократии и пацифизма» можно ждать появления режима, аналогичного итальянскому фашизму, разумеется, с характерными особенностями, присущими данной стране. Реакция и наступление капитала еще некоторое время не будут иметь единого руководящего центра и будут связаны с разнородными группами, участвующими в борьбе против пролетариата.

Много говорят об организациях итальянского фашизма вне пределов Италии. Эти организации созданы итальянской буржуазией, эмигрировавшей за границу. В порядке дня стоит также вопрос о суде международного общественного мнения, о моральной кампании цивилизованных стран против итальянского фашизма. Полагают даже, что священное негодование иностранной буржуазии станет оружием ликвидации фашистского движения.

Коммунисты и, вообще, революционеры не могут поддерживать иллюзий, основанных на вере в демократическую и моральную чувствительность иностранной буржуазии. Мы хорошо знаем, что там, где пока еще в ходу политика левого пацифизма, без всякой щепетильности будут применены фашистские методы действия. Мы знаем также, что международный капитал может только радоваться выходкам фашистов в Италии, террору, направленному против рабочих и крестьян.

В борьбе против фашизма мы рассчитываем только на революционный пролетарский Интернационал. Перед нами проблема классового характера. Мы не станем взывать к сочувствию иностранных демократических партий и организаций тупоголовых лицемеров, вроде «лиги в защиту прав». потому что мы не хотим нести никакой ответственности за иллюзию, что они, будто бы, существенно отличаются от фашистов, и что иностранная буржуазия, якобы, неспособна обратить на головы рабочих и коммунистов тех же жестоких преследований, как фашизм в Италии.

Вот почему мы полагаем, что восстание против фашизма и международная кампания против террора в Италии будут осуществлены исключительно революционными силами. Рабочие всех стран должны подвергнуть бойкоту итальянских фашистов. Наши итальянские товарищи, подвергнутые изгнанию и нашедшие убежище за границей, окажут немалое содействие этой борьбе, этому формированию международной антифашистской атмосферы.

Эти явления реакции и террора в Италии подымут волну классовой ненависти, классового контрнаступления, которое мощно двинет нас к объединению революционных сил в между- народном масштабе, к мировой борьбе против международного фашизма и всех видов буржуазного гнета.