Вступление 1970 г. к Тезисам, представленными левыми на III конгрессе коммунистической партии Италии (Лион, 1926 г.)

Лионские тезисы появились в такой решающий момент в истории коммунистического движения, что их можно было бы по праву считать одновременно как итогом, так и отправной точкой в сложном и с трудом завоеванном становлении мировой партии рабочего класса.

Левое руководство Коммунистической партии Италии, сформированное на конгрессах в Ливорно и Риме, было временно заменено после ареста её главных лидеров в феврале 1923 года, а окончательно — после их оправдания в октябре того же года. После первоначального сопротивления (в основном со стороны Террачини, но также и Тольятти) новое «центристское» руководство постепенно сблизилось с позициями Интернационала, несмотря на то что на национальной конференции в Комо (май 1924 года) оно по-прежнему составляло меньшинство по сравнению с основной массой партии, которая почти единодушно твёрдо стояла на своих первоначальных позициях. Несмотря на это, левые заняли ту же позицию, что и позже на V конгрессе Коммунистического Интернационала, а именно: они не только не стали настаивать на своём правлении, но и заявили, что такая возможность зависит от решающего и однозначного изменения политики, исходящей из Москвы. Таким образом, в проекте тезисов, представленных «левыми» на вышеупомянутой конференции в Комо, мы читаем: «Если руководство партии и Интернационала останется глухо к тому, что мы здесь изложили, если оно сохранит свою прежнюю неопределённость и расплывчатость, то на левых будет возложена задача критики и проверки, со спокойным, но твёрдым неприятием тех искусственных развязок, которые достигаются путём составление списков для исполнительных комитетов, путём разного рода уступок и компромиссов, служащих по больше части демагогическим прикрытием для этого пресловутого и изношенного слова «единство»». В том же ключе Бордига не только отклонил предложение стать вице-президентом Коминтерна на V конгрессе, но и отказался принимать какое-либо участие в руководстве Итальянской коммунистической партии. Тем временем итальянское руководство всё больше ориентировалось в направлении, желаемом Москвой, — процесс, который защищало правое течение Таска-Грациадеи.

Тезисы, разработанные левым течением Итальянской коммунистической партии в противовес тезисам уже наполовину сталинизированного центра, были представлены на III конгрессе партии, состоявшемся в Лионе в январе 1926 года. Таким образом, они появились через несколько месяцев после XIV съезда Российской партии; съезда, на котором Каменев и Зиновьев поднимут восстание, в результате которого практически вся старая гвардия большевиков поднимется в знак протеста, столь же страстного, сколь и неожиданного, против «приукрашивания НЭПа»; лозунга Бухарина и «красных профессоров» — «Обогащайтесь, крестьяне!»; и против удушающего режима, установленного Сталиным внутри партии. Тезисы также появились всего за месяц до VI расширенного пленума Исполкома Коминтерна; что направило бы всю мощь бюрократической риторики против единственной интернациональной силы, а именно «итальянских» левых, которые выступили с осуждением глубокого кризиса в Коминтерне, и тем самым проложило бы путь к последующему шельмованию Российской оппозиции в ноябре и декабре того же года.

Интернациональное коммунистическое движение достигло рокового перепутья. На XIV съезде Российской коммунистической партии Каменев, Зиновьев и Крупская осознали, что вовлечены в борьбу внутри российского государства, и выступали от имени одних социальных и материальных сил против других — сил, в тысячи раз более могущественных, чем отдельные личности, сменявшие друг друга на трибуне, ибо разве они сами, вплоть до самого последнего времени, не разделяли коллективную ответственность за проводимую политику вместе с остальным руководством? В этом контексте итальянские левые понимали, что разрабатываемый ею корпус тезисов (который, как обычно, выходил за узкие рамки «итальянского вопроса» и охватывал всё глобальное поле коммунистической тактики) выражал собою историческую траекторию, которая в течение нескольких месяцев проявится в Китае и — в силу редкого и на долгие годы уникального стечения объективных обстоятельств — в Англии; иными словами, как в полуколониальной стране, так и в самой сердцевине империалистической метрополии.

1926 год стал годом решающего испытания. В конечном счёте исход титанических битв, которые вели китайские рабочие и крестьяне и британский пролетариат, должен был определить судьбу как Советской России, так и Коммунистического Интернационала. В течение 1926 года российская оппозиция ощутила всю мучительную срочность распутывания тех клубков, которые накручивала история, и Троцкий с Зиновьевым, забыв былые разногласия, образовали отчаянную коалицию против надвигающейся опасности контрреволюционных сил. Особенно Троцкий проявил себя в этой борьбе с необычайной стойкостью, и потерпел поражение лишь к концу 1927 года. Поражение российской оппозиции, провал китайской революции и разгром всеобщей забастовки в Англии ознаменовали собой крушение всего интернационального коммунистического движения. Последняя битва тех двух лет пролетарского интернационализма была дана в Москве — в рукопашной схватке против окружающей армии «социализма в одной стране», и эта битва навеки вписана несмываемыми чернилами в главу, которой суждено вдохновлять грядущие поколения марксистского авангарда.

Однако Российской оппозиции так и не удалось подвести общий итог этому ходу исторических событий, которые, по сути, начались задолго до 1926 года; она не сумела распознать в катастрофе того года закономерный результат более ранних процессов. Она могла обличать зло, но не могла вырвать его с корнем, ибо сама оппозиция несла долю ответственности за этот самый ход событий, была его соучастником; и Сталин с Бухариным постоянно пригвождали оппозицию к кресту соучастия своими мелочными полемическими уколами, прекрасно понимая, что их великий противник пойман в паутину, которую они оба помогали плести.

То же самое нельзя сказать об «итальянских» левых. Даже будучи слабыми на международной арене, они всё равно оставались единственной секцией Интернационала, которая верно оценивала ситуацию. После многих лет тревожных сигналов об объективных последствиях тактического эклектизма Коминтерна (отныне обусловленного множеством организационных ограничений, «идеологическим террором» и давлением со стороны государственной власти) только левые (а не «правые») обладали возможностью сделать глобальные выводы из событий последних пяти лет. Действительно, все предконгрессные дискуссии в Италии ещё в 1925 году строились на этих вопросах. Таким образом, левые узнали в свершившемся факте ситуацию, которую она уже предвидела. На VI расширенном пленуме Исполкома Коминтерна итальянские левые заняли единственную позицию, противостоя всем остальным, причём главным антагонистом выступал Зиновьев. Именно левые потребовали включить «российский вопрос» (вопрос о «социализме в одной стране» и навязчивом дисциплинарном режиме, установленном Сталиным для каждой партии в Коминтерне) в повестку дня чрезвычайной интернациональной конференции. Удовлетворение этого требования положило бы конец монополии большевистской партии на обсуждение и принятия решений по вопросам, касающиеся России. Это требование было передано в президиум, который решил «отложить» любое обсуждение до тщательно инсценированного расширенного пленума, состоявшегося в ноябре-декабре, — на котором оно было отправлено в архив. Следующий конгресс Интернационала должен был состояться лишь два года спустя, к тому времени оставшаяся революционная оппозиция лежала в руинах, и требование левых даже не удостоилось мимолётного упоминания. Но левые не рассматривали русский вопрос как изолированную проблему. Предлагая интернациональному движению корпус тезисов в качестве платформы для построения органичного и полного решения тактических проблем, в рамках столь же ограниченного и полного видения программных постулатов, левые уже рассматривали жизненно важный русский вопрос лишь как одно из звеньев в цепи вопросов жизни и смерти для Интернационала. И тем самым левые надеялись заложить основу для возвращения Интернационала к его первоначальным позициям на более прочном фундаменте, чем когда-либо прежде.

В ходе заседания VII расширенного пленума Исполкома у Троцкого была тысяча и одна причина заявить, что если большевистская партия поставит всё на карту мировой революции, она сможет прочно удерживать власть не один, а целых пятьдесят лет. Но была ли возможна такая грандиозная авантюра без — как выражались левые — «переворачивания пирамиды»? То есть без того, чтобы Коминтерн перестал шатко балансировать на вершине погружённой в кризис Российской партии. Окупилась ли бы такая авантюра без предварительной полной перестройки, сверху донизу, внутреннего режима Коминтерна и, что самое главное, без беспощадного пересмотра тактики, чьи многочисленные, непредсказуемые и неожиданные повороты стали причиной стольких катастроф? На эти вопросы Троцкий так и не смог дать удовлетворительных ответов, или, скажем так, в гибридном сочетании с ослепительным требованием перманентной революции его решения сводились к тому, чтобы следовать по тому же ненадёжному пути «гибких» манёвров, что и его противники.

Мы подчёркиваем, что, призывая к «переворачиванию пирамиды», вовсе не пытались защищать «демократию». Но вместо того чтобы противопоставлять порочной децентрализации «национальных путей» необходимость централизации, мы требовали перевести на интернациональный уровень наше видение «органического централизма». Согласно этой концепции, вершина пирамиды связана с её основанием единой и неразрывной нитью доктрины и программы — так что вершина либо получает импульсы снизу и синтезирует их, либо же рушится. И совершенно бессмысленно утверждать, что Запад не мог снабдить большевистскую Россию и Коминтерн жизненно необходимым кислородом (в постоянно возрастающих количествах) потому, что в то время он был слишком занят закладкой основ для всепроникающего, всесильного демократизма. Левые защищали принцип, действительный всегда и везде, даже если по конъюнктурным причинам он не мог быть реализован немедленно, — принцип, согласно которому Интернационал должен был завершиться в единой партии революционного пролетариата, с сохранением, при необходимости, «национальных» секций. Последним и окончательным шагом должно было стать победившее пролетарское государство, которое, однако, наиболее уязвимо именно в силу изолированного характера своей победы (особенно в экономически отсталых странах, таких как Россия). Поэтому принудительная власть этого государства никогда не должна — и более того, не может — использоваться (как это было твёрдо установлено левыми на VI расширенном пленуме) для «разрешения» дисциплинарных вопросов внутри Интернационала или внутри партии, стоящей во главе диктатуры класса.

Решения этих проблем мы находим в разделе Лионских тезисов, посвящённом общим вопросам (а также в соответствующем разделе о интернациональных вопросах). И поскольку они представляют собой именно общее решение, их можно либо принять, либо отвергнуть — и принять или отвергнуть как единое целое. Какой-либо серединной позиции нет.

Левые, продолжая отстаивать свой анализ, безусловно, рисковали быть раздавлены враждебными силами, которые начинали брать верх, — и именно это в конечном счёте и произошло. Но столь же несомненно и то, что именно их анализ заложил единственно возможную основу для перегруппировки сил; и лишь на базе всеобъемлющего, а не частичного разрешения тактических и программных вопросов интернациональное возрождение пролетарской революции и её партии становилось реальной возможностью.

Таким образом, Лионские тезисы являются не только отправной точкой для настоящего и будущего, но и подводят итог истории бурных лет между 1919 и 1926 годами. Однако они ни в коем случае не являются плодом умозрительных измышлений какого-либо отдельного лица. Они представляют собой динамический баланс реальных сил, которые боролись на арене классовой борьбы в тот же период, когда революционные битвы целого столетия оказались сжаты воедино; битвы, которые до предела испытали решимость коммунистических партий сохранять верность своему учению, не отклоняясь от него. И марксизм не был бы марксизмом, если бы он не умел — как умели Маркс и Ленин — превращать даже поражение в предпосылку победы. Именно отсюда проистекает глубокий смысл и непреходящая актуальность тезисов 1926 года.

Поэтому важно прояснить, как многочисленные нити, проходящие через долгую борьбу левых внутри Интернационала, сходятся и разрешаются в Лионских тезисах; и как мы можем использовать эти тезисы, чтобы проследить наш путь назад, к 1920 году, и раскрыть связь между этой борьбой и той чередой исторических событий, динамическим обобщением и одновременно предвосхищением которых она является.

Как доказывают первые два тома нашей «Истории левых» («Storia della Sinistra»), неоспоримым фактом является то, что левые были единственной секцией интернационального социалистического движения, которая заняла по отношению к мировой войне те же принципиальные позиции, которые столь страстно отстаивали Ленин и авангард «Циммервальдских левых». Это означало, что в период Октябрьской революции и в течение нескольких последующих лет только итальянские левые придерживались большевистской диктатуры и её руководящего органа — Российской партии. Причём её поддержка была гораздо более глубокой и принципиальной, чем формальное присоединение, вызванное казуальным энтузиазмом, которое последовало за внезапным переходом большинства Французской социалистической партии; или чем внезапное сближение интернационального центризма, которое — даже если допустить искренность их «лидеров» (а это самое щедрое из возможных предположений) — было демагогическим и сбивающим с толку. Более того, именно левые были единственной секцией, которая утверждала, начиная с 1918 года, что необходим не только решительный разрыв с правым социализмом, но и с ещё более коварным центром; и что образование коммунистических партий на основах, позднее установленных II конгрессом Интернационала в 1920 году, составляло существенное условие для революционного разрешения послевоенного кризиса.

Позиция, занятая итальянскими левыми на II конгрессе (и следует помнить, что она участвовала в нём без официального мандата, всего лишь как «течение» внутри ИСП), едва ли вызовет у нас удивление. Левые не только поддержали основные тезисы, представленные на конгрессе, а именно: о роли партии в революционном пролетариате; об условиях образования советов; по национальному и колониальным вопросам, а также по профсоюзному и аграрным вопросам, — но и не поддержали ни одного из возражений официальной делегации ИСП против этих тезисов (некоторые из которых впоследствии будут воскрешены в Италии или на будущих международных конгрессах). Левые также внесли важный вклад в формулировку жизненно важных «Условий приёма в Коммунистический Интернационал», настаивая на том, чтобы они были ещё более жёсткими и, прежде всего, ограждены от опасной тенденции к адаптации к «местным» условиям.

Действительно, на этом конгрессе между Лениным и левыми существовали разногласия по вопросу о «революционном парламентаризме», о чём историография оппортунизма с её раболепной смесью лжи, умолчаний и искажений никогда не устанет нам напоминать. Однако суть в том, что это разногласие ни в коей мере не было принципиальным, поскольку общей целью оставалось уничтожение демократических и парламентских институтов посредством революционного насилия пролетариата. Ленин и Бухарин в своих тезисах об использовании «избирательной и парламентской трибуны» ясно дают понять, что рассматривали такую тактику как подчинённую и временную; разногласие же касалось скорее различной оценки последствий такого использования: Ленин считал его полезным, а левые видели в этом тактическом приёме подрыв революционной подготовки пролетариата в странах с развитым капитализмом, поскольку он был неизбежно связан с укреплением, увы, глубоко укоренившейся демократической традиции.

Фактически, в рамках этой коллективной борьбы за возведение внутри Интернационала «непреодолимых барьеров» против реформизма, директивы, которые левые предлагали всему движению — будь то касательно программы или организационных методов партий-членов — уже обладали той глобальной перспективой, той бескомпромиссной «решённостью раз и навсегда», которая позднее обрела своё окончательное, лапидарное выражение в Лионских тезисах.

Мы подчёркиваем, что перспектива левых не была продуктом умозрительных построений какого-либо отдельного лица, но возникла из совокупного опыта пролетарских битв, происходивших на Западе — в странах с полноценными демократическими режимами и их неизбежными порождениями: реформизмом и центризмом. И если эта перспектива выражалась в энергичной полемике против руководства Интернационала, то это было продиктовано отнюдь не пристрастием к «теоретическим излишествам» или соображениями моральной безупречности или эстетического совершенства, а сугубо «практическими» мотивами — притом, что для марксизма теория и практика диалектически неразделимы. Позиция левых формировалась под влиянием здоровой озабоченности не столько настоящим — то есть исторической фазой, которая была далека от исчерпания своих революционных возможностей, — сколько будущим. Западная и Центральная Европа находились в центре этой озабоченности, поскольку этот регион, и не без оснований, рассматривался как краеугольный камень глобальной коммунистической стратегии. Однако созревание объективных условий революции — прежде всего партии — отставало от развития объективных условий, поскольку историческая ситуация благоприятствовала теоретической путанице, неэффективности и дезорганизации. Насущной проблемой пролетарского движения того времени была настоятельная необходимость в централизованном, глобальном руководстве. В твёрдой хватке партии Ленина и Троцкого те пробелы, которые существовали относительно «открытых» и «гибких» формулировках, возможно, можно было рассматривать как неизбежный расчётливый риск. Но что, если позднее гигантская революционная волна спала бы, перспектива быстрого наступления угасла бы, и возникла бы опасность «социал-демократического рецидива» — как выразился Троцкий — опасность, гораздо более серьёзная для движения, находящегося в отступлении, чем накануне восстания? Что помешало бы реформистской мрази, не изгнанной из партий и не включённой в их состав, подняться наверх и разложить движение? С окончанием войны и угасанием перспективы революции для таких, как Кашен или Криспьен, не составляло труда принять тезисы Интернационала о «власти Советам», «диктатуре пролетариата» и «красном терроре» — и принять их с такой же лёгкостью и поспешностью, как они шесть лет до этого отстаивали дело национальной обороны и империалистической войны. Но как только объективные обстоятельства, вызвавшие эту бессознательную реакцию с их стороны, исчезли бы, — разве трещина, отделяющая их от подлинных коммунистов, не расширилась бы вновь до пропасти? И будет ли даже сам Интернационал — оставив в стороне лишние давления, обусловленные неблагоприятными обстоятельствами, — защищён от того, что Лионские тезисы назвали «обратным воздействием средств действия на партию в диалектической игре причины и следствия»?

Между 1920 и 1926 годами протянулась неразрывная нить, и это объясняет, каким образом Лионские тезисы смогли охватить актуальные вопросы своего времени, извлечь из них уроки и вписать их в окончательную общую рамку — так, что они сохраняют свою значимость для тех поколений, которым предстоит подвести реальный баланс их практической реализации. Звенья нашей диалектической цепи уже выкованы: доктрина, программа и система тактических норм должны составлять единое целое, быть известными всем и обязательными для всех, а организация должна быть однородной, дисциплинированной и эффективной. Как только партия овладеет этими условиями, от которых зависит само её существование, она становится способной готовить себя и пролетариат к революционному разрешению кризисов капиталистического общества, не ставя под угрозу возможность восстановления революционного движения в периоды реакции. Когда звенья этой цепи начинают ослабевать, и как только это ослабление получает теоретическое оправдание — всё потеряно: и возможность победы в условиях нарастающей революционной ситуации, и возможность возрождения в периоды реакции. Сама партия тогда уничтожена, ибо она может быть органом революции лишь постольку, поскольку она предвидела — благодаря последовательной теории и практике — «как будет протекать тот или иной процесс при осуществлении определённых условий» (Ленин, «Путь в революцию», 1924) и «что мы должны делать при различных возможных гипотезах о том, как могут сложиться объективные ситуации» (Лионские тезисы — Общий раздел).

История Интернационала, к сожалению, является также историей постепенного отхода от этих основополагающих принципов; историей того, как партия была невольно уничтожена в попытке её спасти. 1926 год — это год «социализма в одной стране» и всего, что с этим неизбежно связано (такого, как «большевизация» и подавление левой оппозиции под удушающим гнётом дисциплины ради дисциплины); и значение этой проклятой формулы есть не что иное, как убийство мировой партии. Это год, в котором Коминтерн действительно умер, а всё, что последовало за этим, было лишь пляской смерти вокруг его гроба.

***

Крах должен был произойти на трёх уровнях (которые мы разделяем лишь для удобства изложения, хотя в действительности они переплетены), которые в конечном счёте сойдутся и уничтожат подлинное единство интернационального коммунистического движения, заменив его в 1926-1927 годах чисто внешним единством, основанным на авторитаризме, — единством, которое служило лишь для того, чтобы замаскировать и заранее оправдать полную свободу, с которой центральная власть выкорчёвывала последние остатки первоначальной программы. Позднее, когда внешнее давление со стороны партийного «аппарата» и российской государственной власти наконец прекратится, для этого чисто формального «единства» будет найдено новое предназначение: служить оправданием для тысячи и одной «национальной дороги» к неузнаваемому «социализму». Итак, давайте шаг за шагом проследим, как разворачивалась эта трагедия.

Мы настойчиво требовали, чтобы коммунистические партии, или, точнее, Интернационал как единая коммунистическая партия, были приостановлены на основе определённой, раз и навсегда установленной, теоретической и программной платформы, которую нужно принимать или отвергать целиком — примерно по образу того синтетического программного заявления, которое содержится в первом пункте Лионских тезисов (Общие вопросы). Эта теоретическая и программная платформа должна строго исключать не только доктрины господствующих классов: как спиритуалистические, религиозные и идеалистические в философии и реакционные в политике; так и позитивистские, вольтерьянские и вольнодумные в философии и масонские, антиклерикальные и демократические в политике, — но также и другие течения, имевшие определённое влияние в рабочем классе, а именно: реформизм, который является пацифистским и градуалистским; синдикализм, который принижает значение политической деятельности рабочего класса и необходимости партии как высшего революционного органа; анархизм, который отрицает принцип исторической необходимости государства и диктатуры пролетариата как средства преобразования общественного порядка и подавления классовых различий; и, наконец, лживый и двусмысленный «центризм», который синтезирует и конденсирует отклонения, аналогичные вышеуказанным, под прикрытием псевдореволюционной фразеологии.

Несмотря на необходимость такого теоретического и программного барьера, он так и не был создан. Французская партия — глухая к профсоюзной борьбе, прогнившая до основания демократическим и парламентским вирусом, а иногда даже скатывающаяся к шовинизму (Рур, Алжир) — поспешила воспользоваться сложившимся положением. Она быстро обнаружила, что пресловутые «особые условия в каждой стране» являются очень удобной основой для того, чтобы постоянно оспаривать центральную власть. Таким образом, в брешь, пробитую отсутствием теоретического барьера, вступили масонский и плебейский якобинство (Фроссар! Кашен!). Тем временем скандинавские партии были заняты своей теорией «религии как частного дела», а в 1923 году, когда до последнего революционного всплеска в Германии оставалось всего несколько месяцев, весь Расширенный Исполнительный Комитет ощутил смутную потребность чесать тот самый зуд — именно в тот момент, когда была настоятельная необходимость сконцентрировать все силы на потенциально революционном исходе германского кризиса, чьи последствия, будь они положительными или негативными, отразились бы на всём движении. В качестве реакции на преобладающую градуалистскую и парламентскую атмосферу, дремлющий синдикализм во французской партии и рабочесть в немецкой партии были бы возрождены и усилены, что поощряло бы минималистские и демократические настроения. И вскоре смесь сорелианства и идеализма в духе Бенедетто Кроче, пропагандируемая течением Ordine Nuovo, также получила зелёный свет. Течению Ordine Nuovo, или «Новый Порядок», которое строго «держали в узде», когда Интернационал твёрдо стоял на своих первоначальных позициях и когда итальянскую партию возглавляли левые, была предоставлена полная свобода действий, когда ситуация изменилась, и они пришли к руководству партией под покровительством Москвы. И наконец, словно промышленная буржуазия, анонсирующая свой новейший продукт, с шумом и треском была запущена смертоносная теория «социализма в одной стране». После того как это величайшее оскорбление в сторону Маркса, Энгельса, Ленина и целого века пролетарского интернационализма было совершено, теперь стало позволительно всё, ибо ничто не было исключено чётким, неизменным определением доктрины и программы.

Представляя концептуальную основу для вопроса о соотношении экономического детерминизма и политической воли, теории и действия, класса и партии, «Общий раздел» Лионских тезисов заложил бы основы для будущего возрождения движения, избегая, с одной стороны, подводных камней инертного пацифизма, а с другой — лихорадочного волюнтаризма; а оргия так называемой «большевизации» и мрачные вакханалии «строительства социализма» были всего лишь новыми версиями этих ошибочных подходов.

***

Левые требовали (и здесь мы подходим ко второй главной черте краха Интернациональной партии), чтобы даже ценой определённой схематизации были установлены единые и обязательные для всех тактические нормы, прочно укоренённые в принципах, а затем — на этой надёжной основе — увязаны с прогнозом спектра альтернативных возможностей, которые могли бы возникнуть в результате динамического столкновения классов. Требовать такого, возможно, казалось бы запятнанным абстракцией, даже метафизической формулой, но события — суровые события последующих сорока лет — доказали бы, что это было — если употребить спорное прилагательное, которое до сих пор вызывает скрежет зубов, — чрезвычайно конкретным требованием. Мы видели, насколько это необходимо, когда был выдвинут лозунг «Завоевание масс», затем лозунг «Политического единого фронта», а затем лозунг «Рабочего правительства», и мы наблюдали основные организационные последствия, возникшие в результате извилистых манёвров по завоеванию реформистских и центристских партийных крыльев. Слова, равно как и  клеветнические заявления, и особенно лозунги, имеют свою собственную, особую судьбу. IV конгресс собрался накануне года горьких поражений (1922) и столь же мучительного 1923 года, когда первый серьёзный внутренний кризис, без стальной воли Ленина, способный его разрешить, потряс бы великую российскую партию («Письма к съезду» того года показывают, сколь решительно великий революционер был настроен направить Исполнительный комитет в совершенно ином направлении). Тем не менее новые волны пролетарской борьбы прокатились по Германии, Болгарии и Эстонии, и первые языки восстания вспыхнули на Востоке. И всё же в этой игре света и тени руководящая нить великих принципов постепенно утрачивалась, уступая место тактическому эклектизму, совершенно неспособному воспользоваться теми последними шансами, которые предоставляла та историческая фаза.

Это, в свою очередь, ускорило упадок большевистской партии, а следовательно, и Интернационала. События тех лет показывают, как никогда прежде, в какой степени неустойчивая тактика воздействует на принципы и вызывает цепную реакцию на всех уровнях. Во втором разделе Лионских тезисов, посвящённом интернациональным вопросам, упоминается этот, к сожалению, неумолимый процесс, который привёл Интернационал от лет его славы к состоянию полной дегенерации, однако стоит рассмотреть его более подробно.

***

Пока происходили события, о которых мы говорили ранее, фашисты пришли к власти в Италии и развернули наступление против коммунистического движения. В 1923 году основные лидеры левого крыла Коммунистической партии Италии были арестованы и лишены возможности высказываться в решающий год. Тем временем в Германии произошёл колоссальный крах марки; французская оккупация Рура; всеобщая смута во всех слоях общества и появление на сцене первого ядра нацистской партии (НСДАП). Коммунистическая партия Германии, после того как совместные действия братских партий по обе стороны Рейна не материализовались, столкнулась с неблагодарной задачей «выбора» того, какая из многочисленных возможный интерпретаций Единого фронта и «рабочего правительства» наиболее соответствовала тезисам IV конгресса и германской ситуации. Перед лицом этой дилеммы «два духа», существовавшие в партии (и существовавшие с момента её основания), разошлись во мнениях по обоим вопросам. Что касается единого фронта, вопрос стоял так: должно ли единство достигаться «сверху», — точка зрения, защищаемая и рекомендуемая лидерами, — или «снизу», как защищало и проповедовало колеблющееся «левое» крыло? Что касается вопроса о «рабочем правительстве», лидеры понимали это как парламентскую поддержку социал-демократического правительства (хотя и в смысле коалиции социал-демократического и коммунистического правительства) и, в силу политики правящего буржуазного правительства, проводившего политику пассивного сопротивления тяжёлым ударам, наносимым союзными силами, проводили политику благожелательного нейтралитета по отношению к ним. Но не означало ли «рабочее правительство» на самом деле «всеобщую мобилизацию масс на революционный захват власти»? Эта последняя позиция была той, которую защищало, хотя и в неопределённой форме, «левое» крыло меньшинства.

Однако разногласия не ограничивались этими двумя относительно недавними вопросами. Возникли новые проблемы после того, как массы часто вооружённых рабочих, особенно в Руре и Рейнской области, начали нападать как на оккупационные войска, так и на буржуазное национальное правительство, придавая плоть призракам «Мартовского действия» 1921 года: следует ли рассматривать эти смелые действия просто как примеры ребяческого «авантюризма» и пресекать их (позиция руководства, которое, ссылаясь на неподготовленность масс и указывая на чрезмерно оптимистическую оценку соотношения сил «левым» течением, защищало свою позицию, ища убежища на скользком пути «легалитаризма», который они шумно провозглашали в середине года) или же, напротив, следует прилагать усилия к координации борьбы, обеспечению руководства и дисциплины, как утверждали левые — что было верно в принципе, но скорее в риторическом и активистском ключа, нежели в результате тщательного обдумывания?

Путаница и дезорганизация, которые этот хаос противоречивых директив вызвал в партии, как раз в тот момент, когда социальная и политическая атмосфера накалялась, побудила Исполком Коминтерна организовать в апреле 1923 года «примирительную конференцию» для исправления ситуации. На ней тактика руководства была осуждена, с одной стороны, как проявление тенденции к «адаптации коммунистической партии к реформистским лидерам», в то время как, с другой стороны, нетерпение меньшинства и призывы к «немедленной революции» были обузданы. Но гангрена уже поразила рану, и одних конференций было недостаточно, чтобы добиться излечения — даже если они были «примирительного» толка. Поскольку Москва продолжала издавать всё более противоречивые инструкции, как только одна рана затягивалась, открывалась другая. И худшее было ещё впереди.

Сначала робко, а затем всё более явно, в правящих кругах партии расчищался путь для гораздо более гибкой интерпретации лозунга «завоевания большинства». Вместо того, чтобы ограничивать эту формулу смыслом завоевания самых широких слоёв пролетариата, её значение было расширено до завоевания «народа», понимаемого в общем и неточном смысле. Для достижения этой цели, как утверждали лидеры, необходимо было обратиться к страдающим мелкобуржуазным массам, которые были жертвами как обесценивания марки, так и кошмарных видений обновлённого национализма. Привлечение этого слоя общества было бы возможно только путём попытки показать им (провозгласило руководство 17 мая), что они «могут защитить себя и будущее Германии, только объединившись с коммунистами против настоящей (?) буржуазии» и доверив защиту «германских национальных ценностей» партийной организации. Лозунг, который был яростно заклеймён в 1921 году, когда его провозгласила небольшая лейбористская группа, — «национальный большевизм» — теперь вновь всплыл, но на этот раз Интернационал не отреагировал. Столь ошибочное понятие было ужасным плодом двух чудовищных отклонений от марксизма. Первое состояло в более или менее явном приравнивании национального вопроса в колониях или полуколониях к национальному вопросу в стране, находящейся в высшей фазе капитализма (расширенный Исполком 12-23 июня не колеблясь заявил: «настойчивый акцент на национальном элементе в Германии является В ТОЙ ЖЕ МЕРЕ революционным фактом, как и настойчивый акцент на национальном элементе в колониях»); и если этого было недостаточно, Радек теперь заявил в своей печально известной «Речи о Шлагетере», что «то, что известно как германский национализм — это не просто национализм; это большое национальное движение со значительным революционным содержанием». Что касается Зиновьева, то в своей заключительной речи на Исполкоме он радовался тому факту, что буржуазная газета признала наконец-то установившийся характер КПГ как «национально-большевистской», и видел в этом доказательство того, что партия наконец-то обрела свою массовую «психологию».

Левые, по причинам, изложенным ранее, не имели возможности быть услышанными во время этого драматического поворота событий и должны были ждать до кануна V конгресса, чтобы заявить: «Мы отрицаем возможность оправдания сближения в Германии между коммунистическим движением и национально-патриотическим движением на основании, на которое ссылались (тезисы II конгресса по национальному и колониальным вопросам). Несмотря на давление, оказываемое силами Антанты на Германию, каким бы острым и гнетущим оно ни было, мы не должны позволить себе заключить, что Германию можно приравнивать к малой стране с неразвитым капитализмом. Германия по-прежнему является чрезвычайно крупной страной, грозно оснащённой в капиталистическом смысле и имеющей пролетариат, который в политическом и социальном отношении более чем развит (…) Было бы ужасной недооценкой великого германского пролетариата сводить его задачу к простому национальному освобождению. Этот пролетариат и его революционная партия призваны победить не ради себя, но ради сохранения существования и экономического развития России и Советов; чтобы затопить западные твердыни капитала в потопе мировой революции (…) Таким образом, забвение того, что коммунистические политические решения проистекают из принципов, может привести к применению политических решений, когда условия, их породившие, уже не существуют, под предлогом того, что любое средство, сколь бы сложным оно ни было, может быть полезным». («Il Comunismo e la Questione Nazionale», статья в Prometeo, № 4 — 15 апреля 1924 г.). Что касается нашей интерпретации фашизма, см. два доклада, представленных Бордигой IV и V конгрессам Коммунистического Интернационала. Этот текст опубликован на итальянском языке в Comunismo № 12 и на французском в La Gauche Communiste № 7.

Второе отклонение от марксизма состояло в более или менее явном одобрении идеи о том, что в мелкой буржуазии существует автономный революционный потенциал (вновь цитируя Радека: КПГ должна показать себя не только «партией, борющейся за хлеб для промышленных рабочих, но и партией пролетаризованных, борющихся за свою свободу — свободу, совпадающей со свободой всего народа, со свободой всех, кто трудится и страдает в Германии»). От этого — один шаг до истолкования фашизма, как силы, направленной против крупного капитала, — тогда как на самом деле верно обратное, а именно: фашизм есть мобилизация мелкой буржуазии по инициативе и в интересах крупного капитала против пролетариата.

В рамках своего стремления привлечь мелкобуржуазных «скитальцев в пустоте», КПГ маскировались под попутчиков нацистской НСДАП; и когда ораторы из обеих групп выступали с одних и тех же трибун, обрушиваясь с осуждением на Версаль и Пуанкаре, это вызвало смятение и тревогу даже среди чешской партии! Этот «медовый месяц», правда, продлился недолго — всего несколько месяцев в 1923 году, но, к позору КПГ, де-факто разрыв «альянса» был инициирован не ими, а нацистами!

Таким образом, была запущена неумолимая цепь событий. В ходе заседания расширенного Исполкома в июне не было серьёзного обсуждения всё более взрывоопасной германской ситуации; вместо этого было решено мучительно размышлять над такими вопросами, как норвежский «федерализм»; «нейтрализм» шведской партии в вопросах религии; и очередная попытка слияния Итальянской коммунистической и социалистической партий — несмотря на высокую цену, запрошенной последней… а именно — не сливаться вовсе. Не принимая твёрдых решений, расширенный Исполком одобрил тезисы руководства КПГ о том, что она должна стать центром притяжения для пролетаризованных мелкобуржуазных масс, взращивая их мечты о национальном искуплении.

И всё же германская проблемы 1923 года была в действительности сугубо интернациональным вопросом, и «националистическая программа революции» была наихудшим из решений, поскольку она неизбежно имела бы разрушительные последствия, разжигая консервативные и контрреволюционные настроения среди французской и британской мелкой буржуазии, сводя на нет любые гипотетические преимущества, которые «завоевание» мелкой буржуазии на такой ублюдочной почве могло бы принести в Веймарской республике. Ни в одной из резолюций Исполкома не был и намёка на эти опасности. Фактически, используя параллельную логику, Исполком решил расширить применение лозунга «Рабочее правительство» и, очарованный пролиферацией крестьянских партий не только на Балканах, но и в Соединённых Штатах (Ла Фоллетт), новым лозунгом стало «Рабочее и крестьянское правительство» во всех странах, включая Германию! Правда, в тезисах, безусловно, предостерегают от парламентской и социал-революционной интерпретации этого нового тактического рецепта; но первая интерпретация, как мы видели, была узаконена неопределённостью и оппортунизмом IV конгресса, тогда как вторая проистекала из механической и грубой трансплантации лозунга «Диктатура рабочих и крестьян» из стран, стоящих накануне двойной революции, в страны ультраразвитого капитализма. Ещё одна определяющая черта, которая всегда отличала революционную марксистскую партию от всех прочих партий, была теперь отброшена.

Всё менее и менее укоренённой на твёрдых принципах, Интернационал позволил себе быть ослеплённым очередной конъюнктурой и страхом быть обойдённым социал-демократией в «завоевании масс». Жизненно важный вопрос о решительном рывке к беднейшему крестьянству теперь подавался в терминах манёвра, который в течение нескольких лет будет теоретизирован в виде автономной глобальной роли крестьянского класса: теория, которая не учитывает крестьянский класс в его разнообразных и противоречивых составляющих и не даёт точной характеристики его отношений с промышленным и аграрным пролетариатом как в высокоразвитых капиталистических странах, так и в огромных колониальных и полуколониальных областях, особенно в Азии. Эта теоретизация будет проведена Бухариным, в частности, начиная с V расширенного пленума Исполкома в марте 1925 года (этот вопрос рассматривается в части 2 Лионских тезисов).

И всё же поворотным пунктом в этом решающем 1923 году оставалась Германия. Более того, можно сказать, что тактические колебания и эклектизм Коминтерна в ответ на германскую ситуацию во второй половине 1923 года (даже хуже, чем провалы в Болгарии и Эстонии, эпизоды, которые мы не будем здесь рассматривать) знаменуют собой тот гибельный поворотный пункт, который подготовил почву для поражений в Китае и Англии и для того фатального кризиса, который поразит российскую партию, а следовательно, и Интернационал, в последующие годы.

Москва долгое время занимала пассивную позицию по отношению к событиям в Германии, возможно, из-за отсутствия последовательности и однородности в КПГ, но внезапно, в июле 1923 года, Интернационал решил забить тревогу по поводу фашистской опасности и выразить свою убеждённость (обоснованную или нет — вопрос другой) в том, что вот-вот начнётся предреволюционный цикл. И тем не менее директивы оставались осторожными и расплывчатыми ещё долгое время. Когда Москва санкционировала отмену, вследствие правительственного запрета, великого «антифашистского дня», ранее назначенного на 23 июля, это вызвало цепную реакцию, вновь разжигая разногласия между руководством и германскими левыми; между раскалённым Берлином и сонными провинциями; между уже мобилизованным пролетариатом и инертной «рабочей аристократией». В начале августа, когда правительство Куно явно агонизировало, что руководство КПГ решило, что настало время мобилизовать массы под лозунгом «Рабочее и крестьянское правительство» в то время, как из берлинского оплота «левое» крыло заявляло, что «промежуточная фаза рабочего правительства становится на практике всё менее вероятной». Когда новая волна впечатляющих забастовок вспыхнула повсеместно, и в замешательстве, вызванном этой ошеломляющей чередой противоречивых инструкций, крупный капитал, окончательно решив ликвидировать кампанию «пассивного сопротивления» оккупации Рура (которая в любом случае провалилась) и примириться с Антантой, и особенно с Англией, — поставил у власти Штреземана.

Реакция Москвы к тому времени была уже почти предсказуемой. Внезапно её прежняя выжидательная политика, которая была в основе своей пессимистической, трансформировалась в самый лихорадочный оптимизм: «Революция стучится в двери Германии — писала в сентябре газета Профинтерна, — это лишь вопрос месяцев». В условиях всеобщей неразберихи и при участии всего генерального штаба КПГ Москва решила, что подготовку к штурму власти следует начать немедленно, и даже была назначена дата. Но на чём основывалось это решение? На этот счёт не было сомнений: оно основывалось на том, что IV конгресс поддержал его, который, в свою очередь, был поддержан III расширенным пленумом Исполкома. 1 октября, на самом пике экономического и социального кризиса, Зиновьев советовал Брандлеру, секретарю германской партии, что, по его расчётам, «решающий момент наступит через четыре, пять или шесть недель», и поэтому «необходимо (…) конкретно поставить вопрос о нашем вхождении в саксонское правительство (доминируемое социал-демократами) при условии, что Цейгнер (президент реформистского совета) и его сторонники действительно готовы защищать Саксонию от Баварии и фашистов». Таким образом, несмотря на предательства 1918, 1919 и 1921 годов, доверие вновь возлагается на «волю» социал-демократов отказаться от того, чтобы быть… самими собой! В небольшой брошюре под названием «Проблемы германской революции», написанной в этот самый момент президентом Интернационала, Зиновьев справедливо заявляет, что «следующая германская революция будет классической пролетарской революцией» (то есть «чистой»). Однако его оценка уровня дисциплины германского пролетариата и его общей организационной способности была чрезвычайно оптимистичной, ибо наряду с несомненным талантом немецкого рабочего к организации существовала и одержимость ею, которую как раз Роза Люксембург в 1918 году, так и Троцкий в 1920 году считали одной из причин провала в решающем испытании войной — при отсутствии сильного руководства партии. Чрезвычайно оптимистичной была и оценка Зиновьевым «культуры» немецких рабочих (другая сторона многочисленной рабочей аристократии), и он также приписывал революционную роль «мелкобуржуазным горожанам, мелким и средним чиновникам, мелким торговцам и т.д.» и в итоге выдвигал гипотезу, что «роль, которую в русской революции сыграло измученное войной крестьянство, будет в известной степени выполнена в германской революции широкими мелкобуржуазными массами в городах, подталкиваемыми развитием капитализма к краю пропасти и экономической бездны»!!

В этой невероятной оценке, однако, скрывается тень. В то время как, по мнению Зиновьева, не было сомнений, что единый фронт достиг желаемой цели — вовлечь в борьбу «самые отсталые слои рабочего класса, приблизив их к революционному авангарду»; и что «близиться время, когда огромное большинство немецких рабочих, которые сегодня ещё возлагают надежды на социал-демократию, наконец убедятся, что решающая борьба должна вестись без и против как правого, так и левого крыла СДПГ», — тем не менее час ещё не пробил. Чтобы он пробил, был необходим целый новый «раунд» дальнейшего опыта, и не только политического единого фронта, но и «рабочих» коалиционных правительств, и именно поэтому коммунисты должны были войти в саксонское правительство с двойной целью: «1) помочь революционному авангарду Саксонии встать на ноги и занять определённую территорию, сделав её плацдармом для будущих битв; и 2) дать левым социал-демократам возможность проверить свою политику на практике, тем самым разочаровав и рассеяв последние иллюзии социал-демократических пролетариев»!! С другой стороны, эксперимент с участием в правительстве, который мог произойти только «с согласия Коминтерна», имеет смысл «только если он даёт твёрдые гарантии того, что государственный аппарат начинает действительно служить интересам рабочего класса; только если сотни тысяч рабочих вооружены для борьбы против баварского и германского фашизма в целом; и только если, не на словах, а в деле, начались массовые увольнения буржуазных чиновников из государственного аппарата… и если безотлагательно вводятся экономические меры революционного характера, способные нанести решающий удар буржуазии». Иными словами, согласно знаменитой телеграмме Зиновьева Брандлеру от 1 октября, необходимо было «немедленно вооружить 50-60 тысяч человек в Саксонии… и столько же в Тюрингии».

На этом этапе всё противоречиво: объявляется о революционной ситуации, которая якобы «благоприятствует» вмешательство широких мелкобуржуазных масс в подрывной роли — хотя утверждается, что это произойдёт в парламентско-правительственных рамках; восхваляются успехи единого фронта по привлечению большей части рабочего класса к партии — хотя это будет означать подчинение коалиции с самой дискредитированной из социал-демократий мира; читаются проповеди о «завоевании власти» классическими революционными средствами — хотя предполагается, что правительство с социал-демократическим большинством должно осуществить меры по вооружению пролетариата, изгнанию буржуазных чиновников и введению диктаторских мер против буржуазии; решено «разоблачить» СДПГ такими средствами — когда на самом деле всё, что достигается, — это то, что коммунисты в итоге стирают все отличительные черты собственной партии; существует утверждение КПГ, что, разоблачая провал СДПГ, она «с помощью фактов убедит большинство немецкого рабочего класса в том, что они являются не просто авангардом, как в 1919-1921 годах, но что за ними стоят миллионы рабочих» — хотя они предъявляют последним унизительную и позорную реальность правительственного альянса, в котором три коммунистических министра, включая секретаря партии Брандлера, связаны по рукам и ногам с социал-демократическими министрами — убийцами Розы Люксембург и Карла Либкнехта.

Более того, в то время, когда «за ними стоят миллионы и миллионы пролетариев», они не призывают их к взятию власти, а призывают терпеливо ждать и доверять своим реформистским сообщникам, чтобы те поставили им немного оружия! Иными словами, коалиция провозглашается накануне восстания! Презрение, которое Троцкий обрушил на подобный рецидив (даже худших) капитулянтских колебаний большевистского меньшинства перед лицом взятия власти в октябре 1917 года, было, безусловно, оправданным, даже если, уклоняясь от главного вопроса, он не видел, что этот «социал-демократический рецидив» был прямым результатом этой «эластичной» тактики единого фронта и «рабочего правительства», которые он сам поддерживал и защищал как до, так и после 1925 года. Троцкий рассчитывал использовать, а затем немедленно преодолеть «алгебраические формулы» «единого фронта» и «рабочего правительства», чтобы поставить вопрос о революционном завоевании власти во всей его полноте и остроте. Блестящий анализ смелой интерпретации Троцкого, а также наши критические замечания появились в статье под названием «La politica dell’Internazionale», опубликованной в № 5 журнала «L’Unita» в октябре 1925 года. Этот текст очень ясно анализирует процесс инволюции Коммунистического Интернационала и стал важным вкладом в продолжающуюся революционную борьбу. Он был переиздан в нашем итальянском журнале Comunismo, № 15, в серии «История левых».

Дата восстания в Германии затем назначается… чтобы быть запущенной с плацдарма социал-демократического/коммунистического правительства, затем руководство германской партии использует своё влияние, чтобы отсрочить его; всё происходит так, будто революция — это технический вопрос, а не результат очень своевременной и точной объективной ситуации и адекватной субъективной подготовки партии (которая в течение месяцев проповедовала пролетариям добродетели полулегальных методов, направления партии к той или иной группе и доверия к правительственным и квазиправительственным решениям). Партию предостерегают, чтобы «в сегодняшней Германии, достигшей бурной точки кипения, и где сегодня или завтра авангард начнёт решающий конфликт, увлекая за собой тяжёлую пехоту пролетариата, правильная тактика единого фронта не превратилась в свою прямую противоположность». Однако делается всё, чтобы именно такая возможность и возникла, и в одном-двух региональных государствах, изолированных в великом океане Германии (чья центральная власть полностью находится в руках буржуазии и более или менее регулярных войск Баварии — вечного резерва германской контрреволюции), политика партии состоит в том, чтобы приковать себя к телеге социал-демократии с доказанной репутацией предательства. Провозглашается, что: «В Германии, накануне революции, общая формула «Крестьянского и рабочего правительства» уже неадекватна… и мы должны не только пропагандой, но и массовой агитацией показать и разъяснить не только авангарду, но и массам, что речь идёт ни о чём ином, как о диктатуре пролетариата, или о диктатуре рабочих в городах и в деревне», и всё это может быть достигнуто, как утверждается, оставаясь в социал-демократическом правительстве, которое однозначно исключает диктатуру и террор как в своей программе, так и в своих традициях.

Эпилог этой печальной истории разыгрывается несколькими днями позже. 20 октября центральное правительство Рейха направило саксонскому правительству ультиматум с требованием немедленного роспуска всё ещё крошечных рабочих дружин, угрожая в противном случае привести в боевую готовность рейхсвер. Партия решает объявить всеобщую забастовку по всей Германии, но, не имея уверенности ни в себе, ни в поддержке пролетариев, дезориентированных противоречивыми инструкциями и разнонаправленными целями, Брандлер решает сначала «посоветоваться» с массами — на совещании рабочих, партийных функционеров и профсоюзных деятелей в Хемнице — и, убедившись, что момент уже не самый подходящий, отменяет приказ о прекращении работы. Одного отряда рейхсвера достаточно, чтобы сместить саксонское правительство, однако задержка с отправкой уведомления об отмене забастовки гамбургскому пролетариату приводит к тому, что там вспыхивает изолированная забастовка, которая подавляется силой в течение 24 часов. Вместо того чтобы пролетариат шёл за партией, маршировать предстояло армии под командованием кайзеровских генералов, оставленных на своих постах Эбертом и Шейдеманом. Любой очаг сопротивления был быстро подавлен: германский эпизод 1923 года был окончен.

В течение последующих месяцев было бы легко, особенно на Пленуме Московского Исполкома 8-12 января 1924 года, возложить вину за катастрофу на недостатки, ошибки и слабости германского руководства. Но столь же легко было бы и последним ответить, что, за исключением мелких ошибок, они в точности следовали директивам Коминтерна, которые сами соответствовали резолюциям IV конгресса. Чтобы спасти то, что ещё можно было спасти, а именно «единство» хронически раздираемой на части партии, руководство было перетасовано, а «виновные» осуждены, хотя последние были сохранены как подозрительное меньшинство в новом «левом» руководстве; руководстве, которое год спустя будет признано… гораздо худшим, чем предыдущее. Но хуже всего то, что всё это сопровождалось очередным глобальным «тактическим разворотом».

Отныне никакого единого фронта сверху — как это практиковалось различными партиями, особенно германской, из-за «ошибочной интерпретации» резолюций IV конгресса, — не должно было быть; отныне единый фронт снизу должен был стать порядком дня: «Настал момент открыто заявить, что мы отказываемся от всех переговоров с Центральным комитетом германской социал-демократии и центральным руководством германских профсоюзов; нам не о чем говорить с представителями социал-демократии. Единство снизу — вот наш лозунг. Единый фронт снизу, уже отчасти осуществлённый, теперь возможен даже вопреки вышеупомянутым господам». Отныне не должно было быть тонких различий между правыми и левыми социал-демократами: «правые социал-демократы — открытые предатели; левые же лишь прикрывают фразами контрреволюционные действия Эбертов, Носке и Шейдеманов. КПГ отвергает любые переговоры не только с руководством СДПГ, но и с лидерами «левого» крыла, по крайней мере до тех пор, пока эти герои не найдут в себе отваги порвать с контрреволюционной бандой во главе с социал-демократической партией» (парадная дверь закрыта, но чёрный ход оставлен открытым).

Интерпретация, согласно которой Рабочее и крестьянское правительство было «правительством в рамках буржуазной демократии, как политический союз с социал-демократией», более не считалось возможной: «лозунг рабочего и крестьянского правительства, переведённый на революционный язык, есть диктатура пролетариата… он никогда, ни в коем случае не является тактикой соглашения и парламентской сделки с социал-демократами. Напротив, даже парламентская деятельность коммунистов не должна более противопоставлять «лучшие правительства» «худшим правительствам»: «фашизм и социал-демократия — это правая и левая рука современного капитализма»».

V конгресс Коммунистического Интернационала, проходивший с 17 июня по 8 июля 1924 года, отражал, с одной стороны, глубокую растерянность различных партий после двух катастрофических лет внезапных тактических разворотов и двусмысленных предписаний; даже Тольятти просил чётко разъяснить, что именно надлежит делать! И, с другой стороны, подтверждал практику распинания руководителей национальных секций на алтаре непогрешимости Исполкома. Вновь левые возвысили свой одинокий голос, твёрдо, но спокойно избегая местных и личных мелочей. Если бы они когда-либо имели привычку поздравлять себя с правильностью своих прогнозов, то пролитая понапрасну пролетарская кровь была бы ужасным тому доказательством; или призывать к отставке «виновных» и «продажных» лидеров, чтобы освободить место для более «невинных» и «неподкупных» голов, — то это был бы самый подходящий момент.

Но это было не то, чего левые просили или хотели: они просили и хотели, чтобы скальпель был отважно применён для хирургического удаления тех отклонений от принципов, неизбежным продуктом которых были эти «ошибки», а «головы» — лишь случайным выражением. «Единый фронт снизу»? Хорошо: при условии, что будет закрыта лазейка «исключений», выдвинутых в первоначальном предположении, и при условии, что будет сделано недвусмысленное заявление о том, что единый фронт «никогда не может быть основан на блоке политических партий… но только на рабочих организациях, любого типа, при условии, что их уставы позволяют коммунистам завоёвывать руководящие позиции». Никаких приглашений в единый фронт другим политическим организациям, таким как левые и правые социал-демократы, которые не способны «бороться на окончательном пути к мировой коммунистической революции» или даже «отстаивать повседневные интересы рабочего класса», и которым было бы преступно «выдавать сертификат революционной способности, тем самым отбрасывая все наши принципы, всю нашу работу по подготовке рабочего класса». Борьбе против социал-демократии — «третьей буржуазной партии»? Безусловно; но как оправдать, в таком случае, новую «бомбу» в виде предлагаемого слияния Красного Интернационала профсоюзов с Амстердамским профсоюзным интернационалом? Рабочее правительство — «синоним диктатуры пролетариата»? Мы слишком дорого заплатили за употребление одной лишь двусмысленной фразы: мы требовали «похорон третьего класса не только для тактики рабочего правительства, но и для самого этого выражения». Мы требовали этого, потому что «диктатура пролетариата говорит вам: пролетарская власть будет осуществляться без предоставления какого-либо представительства буржуазии. Это также говорит вам, что пролетарская власть может быть завоёвана только революционным действием, через вооружённое восстание масс. Когда вы говорите «Рабочее правительство», это также может быть понято (если кто-то так захочет) в том же смысле; но, если вы не хотите интерпретировать это таким образом, вы можете понять это как (Германия! Германия!) правительство совершенно иного типа — характеризующееся ни исключением буржуазии из органов политического представительства, ни завоеванием власти революционными (а не легальными) средствами». Но разве формула «рабочего правительства» не более понятна массам? — последовал ответ. На что мы ответили: «Как может простой крестьянин или рабочий понять концепцию Рабочего правительства, если мы, лидеры рабочего движения, за три года так и не смогли понять её и удовлетворительно определить для себя?».

Но проблема уходила ещё глубже. Переход Интернационала «влево» в 1925 году мог бы принести нам некоторое утешение, если бы мы ставили вопрос в терминах мелкой мести. Но мы видели это иначе: «То, что мы на самом деле критиковали в методе работы Интернационала, — это тенденция качаться влево и вправо в зависимости от конкретных ситуаций или от различных интерпретаций этих ситуаций. Пока проблемы гибкости и крайне сомнительного эклектизма не будут глубоко проработаны, пока эта гибкость сохраняется и происходят новые колебания, поворот влево неизбежно заставляет опасаться ещё большего поворота вправо (нужно ли добавлять, что произошло в последующие годы?). В текущей ситуации нам нужен не поворот влево, а тотальная корректировка директив, исходящих от Интернационала: эта корректировка может быть проведена не так, как мы предлагаем, но проведите её в любом случае — и ясным образом. Мы хотим знать, куда мы идём».

И наконец: это мы, левые, хотим глобальной централизации и дисциплины больше, чем кто-либо; но такая дисциплина «не может быть вверена доброй воле того или иного товарища, который после двадцати или около того заседаний подписывает соглашение, в котором левые и правые наконец объединены». Эта дисциплина может быть достигнута «в реальности, в действии, в ведении пролетарского революционного движения к глобальному единству», и для её достижения «нам нужны ясные тактики и организации, созданные на последовательной основе, с чёткими границами, установленными между другими партиями и нами». Левые осмелились заявить на этом конгрессе (который едва коснулся русского вопроса, словно это опасное табу), что «гарантию» против рецидива оппортунизма больше не следует искать в одной лишь Российской партии, потому что это Российская партия нуждается, в срочном порядке, в нас и в нас ищет ту «гарантию», которую мы, тщетно, требуем от неё. «Настало время, чтобы Интернационал мирового пролетариата оказал Российской компартии некоторые из тех бесчисленных услуг, которые он получил от неё. С точки зрения ревизионистской опасности, последняя находится в самом опасном положении из всех, и другие партии должны помочь укрепить её перед лицом этой опасности. Именно из Интернационала она должна черпать большую часть той силы, которая потребуется ей, чтобы преодолеть чрезвычайно трудную ситуацию, с которой она борется» (Все эти цитаты взяты из речи представителя левых на V конгрессе Интернационала. Они взяты из немецкого отчёта о конференции, стр. 394-406. Итальянский отчёт, опубликованный в № 7-8 за 1924 год в Stato Operaio, неполон, тогда как французский отчёт скандально искажён).

Великая битва, проигранная битва! Внутренний кризис в большевистской партии должен был обостриться в результате краха германского Октября. Отлив революции на Западе и оппортунистические теоретизирования, породили чудовище «социализма в одной стране». Единый фронт «снизу» уступил место возобновившемуся энтузиазму по поводу единого фронта «сверху», а в Германии даже закружились в вальсе с буржуазным радикализмом. В Италии, во время кризиса Маттеотти, имело место катастрофическое предложение Грамши — «оппозициям» — создать антипарламент; предложение, которое вновь приписывало автономную роль мелкой буржуазии и прокладывало путь к «народным фронтам» против фашизма. Появилась гнусная доктрина «цель оправдывает средства», которую отстаивал схоластизированный «марксизм-ленинизм», опустившийся до вульгарных макиавеллиевских формул, и так далее, и тому подобное. На каждую из этих ложных доктрин есть ответ в общей части Лионских тезисов (интернациональный и итальянский разделы, которые подводят итог «историческому фону», мы не столь сильно подчёркиваем). То, что следовало затем, хорошо известно: кастрированный Интернационал стал послушным инструментом российской внешней политики и отказался от всех своих принципов. В конце концов, сам Коминтерн был распущен, чтобы получить военный союз с «демократиями» — и чтобы расчистить путь для всех позорных событий послевоенного периода.

***

Мы видели — и здесь мы подходим к третьему аспекту этого краха — что параллельно с тактическими манёврами (в известной степени превосходящая их) и в условиях сохраняющейся ложной веры в возможность ускорить концентрацию крупных пролетарских сил вокруг партии, начался процесс постепенного отказа от строгих организационных критериев, которые «Двадцать одно условие» утвердило, как необходимую предпосылку для создания Интернационала на прочной и последовательной основе. Стала завоёвывать позиции (и этому мы противостояли) идея о том, что в рамках драконовских «условий приёма» всё же возможно некоторое пространство для манёвра с целью признания «национальных особенностей». Именно в угоду таким «особенностям» Интернационал принял в свои ряды практически всю бывшую французскую социалистическую партию, и единственным результатом этого стало то, что с каждой новой сессией Интернационала приходилось всё чаще признавать, что мы имеем дело с плохо замаскированным призраком той же старой парламентской и даже шовинистической социал-демократии. Ещё раньше Интернационал одобрил слияние КПГ с «левыми» независимыми, и здесь единственным результатом стало то, что последние вновь вышли из состава партии, предварительно вызвав в ней массовое заражение и усугубив изначальные болезни. Интернационал практиковал на вершине именно тот «федерализм» (т.е. по отношению к Итальянской социалистической партии), за который порицали норвежскую и датскую партии в 1923 году, и то же самое будет происходить в каждой стране всякий раз, когда возникла малейшая возможность вербовки более многочисленных сил. В конце концов, наряду с коммунистическими партиями, в ряды революционного Интернационала на практически равных правах принимались так называемые сочувствующие партии.

Теперь, когда целая серия тактических нововведений разворачивалась одна за другой, вдыхая жизнь в центробежные течения, дремавшие в каждой партии, и когда вереница внезапных перемен порождала смятение и разочарование даже среди самых закалённых бойцов, вопрос о «дисциплине» неизбежно ставился не как естественный и органический продукт предшествующей теоретической однородности и здоровой конвергенции практических действий, но как болезненное отражение операционной прерывности и отсутствия доктринальной гармонии. В той же мере, в какой выявлялись ошибки, отклонения и капитуляции, и предпринимались попытки исправить их путём перестановок в Центральных комитетах и Исполкомах, применялся и «стальной кулак», который идеализировался как стандартный метод внутри Коминтерна и его секций; и использовался как высокоэффективное противоядие не против противников и ложных друзей, а против товарищей по партии. Началась эпоха адской карусели процессов против… самих себя, которую левые охарактеризуют на VI расширенном пленуме как «спорт унижения и идеологического терроризма» (часто инспирируемый «униженными бывшими оппонентами»): а без процессов не бывает и тюремщиков.

Дисциплина по отношению к программе в её изначальной, ясной и точной форме более не соблюдалась; утверждалось, что любую путаницу, проистекающую из отсутствия дисциплины, можно предотвратить путем воссоздание «подлинно большевистских партий» в пробирке. И всем нам известно, чем обернулись эти карикатуры на ленинскую партию под каблуком Сталина. На IV конгрессе мы предупреждали: «Дисциплина может быть гарантирована только путём определения границ, в которых применимы наши методы, путём чёткого определения наших программ и основных тактических резолюций, а также посредством наших организационных мер». На V конгрессе мы повторяли, что бессмысленно лелеять мечты о беспроблемной дисциплине при отсутствии ясности и точности в тех областях, от которых зависит вся дисциплина и организационная однородность; что тщетно предаваться мечтам о единой мировой партии, если преемственность и престиж интернационального органа постоянно подрывается уступками — не только периферии, но и лидерам — «свободы выбора» принципов, определяющих практическое действие, а следовательно, и само действие; и что лицемерно взывать к идее «большевизации», если она не назначает бескомпромиссных целей и неукоснительного соответствия средств этим целям.

Поскольку военной дисциплины всё ещё считалось недостаточно, было откопано новое организационное средство: партии должны быть реорганизованы (всего через пять лет после их основания!) на основе заводской ячейки, рассматриваемой как модель, заимствованная из исторического наследия большевизма. Таким образом, форма должна была решить окончательно революционную проблему силы. Мы отвечали, что формула, подходившая для России до 1917 года и никогда не провозглашавшаяся Лениным как неизменная догма, не может быть механически перенесена на Запад, и что её механическое применение означало бы явный разрыв с принципами, определяющими формирование, а также реальное зарождение и развитие революционной партии. На деле это означало рецидив «лейборизма» (VI расширенный пленум), поскольку марксистская партия не определяется просто социальным составом своих членов, но и направлением, которое она задаёт. Партия более тем жизнеспособна и действенна, чем меньше она позволяет запереть себя в узких и корпоративных горизонтах заводской тюрьмы. Мы показали, как эта «ревизия», преподносимая, как противоядие от бюрократизации, напротив, приведёт к гипертрофии чиновничьего аппарата, поскольку всё, что останется для связи ячейки с ячейкой и завода с заводом, — это как раз… чиновничий аппарат.

Мы расширили вопрос, включив в него гораздо более широкую и общую проблему, которая в 1925-1926 годах вобрала в себя все вопросы, предназначенные для того, чтобы поглотить Российскую партию в ходе её внутренней борьбы; мы заклеймили — пока не стало слишком поздно — неистовую и маниакальную «борьбу с факциональностью»; охоту на ведьм, которая должна была отпраздновать свои вакханалии во время позорной кампании против российских левых в 1926-1928 годах (…) охоту на ведьм, которую большевистская партия в свои славные дни отвергала даже против открытого врага (уничтоженного, если необходимо, но не подвергнутого трусливому акту грязного оскорбления) и которая, распространившись за пределы российского государства, породит сначала отвратительную фигуру государственного обвинителя, затем профессионального доносчика и, наконец, палача. Подобно тому как пролетарская революция щедра, так и контрреволюция каннибальская (слова Маркса). Первым признаком восходящей контрреволюционной «звезды» — признаком, а не причиной — станет свирепый, склизкий, лицемерный каннибализм «ленинской» фразеологии, и никто не будет практиковать его с большим рвением, чем новообращённые рекруты, «перевернувшиеся» меньшевики, кающиеся социал-патриоты и неизбежные «да»-люди, собравшиеся в сгущающейся тьме, — те, кто были «нет»-людьми, или в лучшем случае «может быть»-людьми, в великом свете, который, как мы думали, никогда больше не погаснет.

С этого момента мы должны были развивать ещё более наболевший вопрос о спасении Октябрьской революции в решающем 1926 году. Мы обратились с последним призывом, несмотря на все запреты и угрозы санкций (которые были отнюдь не метафорическими), призывая все партии и их всемирные конгрессы обсудить кризис в Российской партии: «поскольку Русская революция есть первый большой шаг к мировой революции, она также является и нашей революцией, её проблемы — наши проблемы, и каждый член революционного Интернационала имеет не только право, но и обязанность внести свой вклад в её разрешение» (VI расширенный пленум). Мы слишком хорошо знали, что речь идёт о кризисе Коммунистического Интернационала. Затрагивая тему, которую сегодняшние историки перевернули вверх дном (это их работа!), мы напомнили бы, что величие Российской партии заключалось в применении стратегии и тактики, предназначенных для полностью развитых капитализмов, к отсталой стране, в рамках глобального видения Октябрьской революции. Для того чтобы построить прочную основу для борьбы с перелицованным оппортунизмом, Интернационал должен «искать решения стратегических вопросов» (особенно касающихся отношений между победившей диктатурой российского пролетариата и борющимся пролетариатом в остальном мире, между государством и партией, и, что очень важно, между государством и Коммунистическим Интернационалом, а также касающихся огромной дуги мировой революционной стратегии и связанной с ней тактики) — «решения, которые не ограничиваются российским опытом». Мы призывали не к замазыванию трещин, а к радикальному изменению способа действия Интернационала. Не существует совершенной партии, и в случае с Российской партией в 1926 году «субъективная» гарантия от коррупции — неизбежно относительная и неопределённая — в любом случае стала несущественной, поскольку речь шла не о второстепенных вопросах, а о центральных принципиальных вопросах, которые разделяли этот потрясающий орган теоретической и практической борьбы, каким когда-то была партия Красного Октября. Если этот мощный бастион мировой революции страстных послевоенных лет должен быть спасён от надвигающейся угрозы «поворота вправо» — то сейчас или никогда!

Заседание VI расширенного пленума Исполкома в феврале 1926 года ознаменовало конец Коминтерна как Интернациональной Коммунистической Партии. Это было последнее заседание, на котором левые выступили официально. См. Доклад левых об этом заседании в «Comunismo» № 1; см. также Protokoll Erweiterte, etc., Moskau, 17 Februar bis 15 Marz 1926, стр. 122-144, 283-289, 517, 577, 609-611 и passim.

Как левые тщетно призывали на каждом последующем конгрессе, коммунистическое пролетарское движение должно быть перестроено сверху донизу на основе «уроков Октября», а также откровенной и бесстрашной оценки действий Коммунистического Интернационала. Лионские тезисы и сопутствующий им комментарий, представленные расширенному пленуму Исполкома в феврале-марте 1926 года, были призваны довести это до сведения революционной России, находящейся в опасности, как вклад со стороны интернационального движения. Нам заткнули рты и нас разогнали: но даже если наш призыв, наш вклад останется неуслышанным, он остаётся актуальным для нынешних и будущих поколений.

***

Было бы немарксистским искать единственное объяснение катастрофы, которая до сих пор отдаётся эхом, в отклонениях Коминтерна в период с 1922 по 1926 год. Слишком много факторов сошлось воедино, слишком много объективных обстоятельств обеспечили то, что ход истории был — и должен был быть — именно таким, каким он был. Тем не менее действия партии являются объективным элементом и при определённых обстоятельствах — решающим элементом. Признавая истоки оппортунизма, мы говорили на IV расширенном пленуме, не означало и не могло означать принятия оппортунизма как неизбежного, исторически необходимого факта: «даже если экономическая ситуация и перспективы неблагоприятны для нас или относительно неблагоприятны, мы не должны принимать оппортунистические отклонения с покорностью или оправдывать их под предлогом того, что их причины коренятся в объективной ситуации; и если, несмотря ни на что, внутренний кризис всё же происходит», — заявляли мы на IV расширенном пленуме, — «его причины и средства его извлечения должны искаться в другом месте, то есть в работе и политике партии». Любопытное умозаключение: в глазах Интернационала, конгрессы которого в конечном счёте превратились в жалкие судилища, где партии, группы и индивиды привлекались к ответу за трагические неудачи в Европе и мире, все эти поражения объяснялись как продукт «неблагоприятных обстоятельств» и «неблагоприятных ситуаций».

На самом деле нужны были не судилища, а радикальная критическая ревизия, основанная не безличных фактах и направленная на раскрытие бесконечно сложной игры причин и следствий между объективными и субъективными факторами. Эта ревизия показала бы, что, хотя влияние партии на эти объективные факты — рассматриваемые сами по себе, вне коллективного действия — ограничено, тем не менее в нашей власти — даже ценой непопулярности и отсутствия немедленных успехов — сохранить те единственные условия, при которых субъективные факторы смогут влиять на историю и стимулировать её к плодоношению.

Партия была бы ничем, если бы она не являлась — объективно и субъективно, как для своих бойцов, так и для всей массы рабочего класса — той непрерывной направляющей нитью, которая остаётся нетронутой сквозь приливы и отливы переменчивых обстоятельств, или, даже будучи разорванной, остаётся неизменной. Борьба за то, чтобы эта нить не порвалась, борьба за то, чтобы сохранить её нетронутой в долгие годы победоносного сталинизма, борьба за то, чтобы сохранить её и воссоздать вокруг неё Всемирную партию пролетариата — в этом заключается смысл нашей борьбы.