Лионские тезисы появились в такой решающий момент в истории коммунистического движения, что их можно было бы по праву считать одновременно как итогом, так и отправной точкой в сложном и с трудом завоеванном становлении мировой партии рабочего класса.

Левое руководство Коммунистической партии Италии, сформированное на конгрессах в Ливорно и Риме, было временно заменено после ареста её главных лидеров в феврале 1923 года, а окончательно — после их оправдания в октябре того же года. После первоначального сопротивления (в основном со стороны Террачини, но также и Тольятти) новое «центристское» руководство постепенно сблизилось с позициями Интернационала, несмотря на то что на национальной конференции в Комо (май 1924 года) оно по-прежнему составляло меньшинство по сравнению с основной массой партии, которая почти единодушно твёрдо стояла на своих первоначальных позициях. Несмотря на это, левые заняли ту же позицию, что и позже на V конгрессе Коммунистического Интернационала, а именно: они не только не стали настаивать на своём правлении, но и заявили, что такая возможность зависит от решающего и однозначного изменения политики, исходящей из Москвы. Таким образом, в проекте тезисов, представленных «левыми» на вышеупомянутой конференции в Комо, мы читаем: «Если руководство партии и Интернационала останется глухо к тому, что мы здесь изложили, если оно сохранит свою прежнюю неопределённость и расплывчатость, то на левых будет возложена задача критики и проверки, со спокойным, но твёрдым неприятием тех искусственных развязок, которые достигаются путём составление списков для исполнительных комитетов, путём разного рода уступок и компромиссов, служащих по больше части демагогическим прикрытием для этого пресловутого и изношенного слова «единство»». В том же ключе Бордига не только отклонил предложение стать вице-президентом Коминтерна на V конгрессе, но и отказался принимать какое-либо участие в руководстве Итальянской коммунистической партии. Тем временем итальянское руководство всё больше ориентировалось в направлении, желаемом Москвой, — процесс, который защищало правое течение Таска-Грациадеи.

Тезисы, разработанные левым течением Итальянской коммунистической партии в противовес тезисам уже наполовину сталинизированного центра, были представлены на III конгрессе партии, состоявшемся в Лионе в январе 1926 года. Таким образом, они появились через несколько месяцев после XIV съезда Российской партии; съезда, на котором Каменев и Зиновьев поднимут восстание, в результате которого практически вся старая гвардия большевиков поднимется в знак протеста, столь же страстного, сколь и неожиданного, против «приукрашивания НЭПа»; лозунга Бухарина и «красных профессоров» — «Обогащайтесь, крестьяне!»; и против удушающего режима, установленного Сталиным внутри партии. Тезисы также появились всего за месяц до VI расширенного пленума Исполкома Коминтерна; что направило бы всю мощь бюрократической риторики против единственной интернациональной силы, а именно «итальянских» левых, которые выступили с осуждением глубокого кризиса в Коминтерне, и тем самым проложило бы путь к последующему шельмованию Российской оппозиции в ноябре и декабре того же года.

Интернациональное коммунистическое движение достигло рокового перепутья. На XIV съезде Российской коммунистической партии Каменев, Зиновьев и Крупская осознали, что вовлечены в борьбу внутри российского государства, и выступали от имени одних социальных и материальных сил против других — сил, в тысячи раз более могущественных, чем отдельные личности, сменявшие друг друга на трибуне, ибо разве они сами, вплоть до самого последнего времени, не разделяли коллективную ответственность за проводимую политику вместе с остальным руководством? В этом контексте итальянские левые понимали, что разрабатываемый ею корпус тезисов (который, как обычно, выходил за узкие рамки «итальянского вопроса» и охватывал всё глобальное поле коммунистической тактики) выражал собою историческую траекторию, которая в течение нескольких месяцев проявится в Китае и — в силу редкого и на долгие годы уникального стечения объективных обстоятельств — в Англии; иными словами, как в полуколониальной стране, так и в самой сердцевине империалистической метрополии.

1926 год стал годом решающего испытания. В конечном счёте исход титанических битв, которые вели китайские рабочие и крестьяне и британский пролетариат, должен был определить судьбу как Советской России, так и Коммунистического Интернационала. В течение 1926 года российская оппозиция ощутила всю мучительную срочность распутывания тех клубков, которые накручивала история, и Троцкий с Зиновьевым, забыв былые разногласия, образовали отчаянную коалицию против надвигающейся опасности контрреволюционных сил. Особенно Троцкий проявил себя в этой борьбе с необычайной стойкостью, и потерпел поражение лишь к концу 1927 года. Поражение российской оппозиции, провал китайской революции и разгром всеобщей забастовки в Англии ознаменовали собой крушение всего интернационального коммунистического движения. Последняя битва тех двух лет пролетарского интернационализма была дана в Москве — в рукопашной схватке против окружающей армии «социализма в одной стране», и эта битва навеки вписана несмываемыми чернилами в главу, которой суждено вдохновлять грядущие поколения марксистского авангарда.

Однако Российской оппозиции так и не удалось подвести общий итог этому ходу исторических событий, которые, по сути, начались задолго до 1926 года; она не сумела распознать в катастрофе того года закономерный результат более ранних процессов. Она могла обличать зло, но не могла вырвать его с корнем, ибо сама оппозиция несла долю ответственности за этот самый ход событий, была его соучастником; и Сталин с Бухариным постоянно пригвождали оппозицию к кресту соучастия своими мелочными полемическими уколами, прекрасно понимая, что их великий противник пойман в паутину, которую они оба помогали плести.

То же самое нельзя сказать об «итальянских» левых. Даже будучи слабыми на международной арене, они всё равно оставались единственной секцией Интернационала, которая верно оценивала ситуацию. После многих лет тревожных сигналов об объективных последствиях тактического эклектизма Коминтерна (отныне обусловленного множеством организационных ограничений, «идеологическим террором» и давлением со стороны государственной власти) только левые (а не «правые») обладали возможностью сделать глобальные выводы из событий последних пяти лет. Действительно, все предконгрессные дискуссии в Италии ещё в 1925 году строились на этих вопросах. Таким образом, левые узнали в свершившемся факте ситуацию, которую она уже предвидела. На VI расширенном пленуме Исполкома Коминтерна итальянские левые заняли единственную позицию, противостоя всем остальным, причём главным антагонистом выступал Зиновьев. Именно левые потребовали включить «российский вопрос» (вопрос о «социализме в одной стране» и навязчивом дисциплинарном режиме, установленном Сталиным для каждой партии в Коминтерне) в повестку дня чрезвычайной интернациональной конференции. Удовлетворение этого требования положило бы конец монополии большевистской партии на обсуждение и принятия решений по вопросам, касающиеся России. Это требование было передано в президиум, который решил «отложить» любое обсуждение до тщательно инсценированного расширенного пленума, состоявшегося в ноябре-декабре, — на котором оно было отправлено в архив. Следующий конгресс Интернационала должен был состояться лишь два года спустя, к тому времени оставшаяся революционная оппозиция лежала в руинах, и требование левых даже не удостоилось мимолётного упоминания. Но левые не рассматривали русский вопрос как изолированную проблему. Предлагая интернациональному движению корпус тезисов в качестве платформы для построения органичного и полного решения тактических проблем, в рамках столь же ограниченного и полного видения программных постулатов, левые уже рассматривали жизненно важный русский вопрос лишь как одно из звеньев в цепи вопросов жизни и смерти для Интернационала. И тем самым левые надеялись заложить основу для возвращения Интернационала к его первоначальным позициям на более прочном фундаменте, чем когда-либо прежде.

В ходе заседания VII расширенного пленума Исполкома у Троцкого была тысяча и одна причина заявить, что если большевистская партия поставит всё на карту мировой революции, она сможет прочно удерживать власть не один, а целых пятьдесят лет. Но была ли возможна такая грандиозная авантюра без — как выражались левые — «переворачивания пирамиды»? То есть без того, чтобы Коминтерн перестал шатко балансировать на вершине погружённой в кризис Российской партии. Окупилась ли бы такая авантюра без предварительной полной перестройки, сверху донизу, внутреннего режима Коминтерна и, что самое главное, без беспощадного пересмотра тактики, чьи многочисленные, непредсказуемые и неожиданные повороты стали причиной стольких катастроф? На эти вопросы Троцкий так и не смог дать удовлетворительных ответов, или, скажем так, в гибридном сочетании с ослепительным требованием перманентной революции его решения сводились к тому, чтобы следовать по тому же ненадёжному пути «гибких» манёвров, что и его противники.

Мы подчёркиваем, что, призывая к «переворачиванию пирамиды», вовсе не пытались защищать «демократию». Но вместо того чтобы противопоставлять порочной децентрализации «национальных путей» необходимость централизации, мы требовали перевести на интернациональный уровень наше видение «органического централизма». Согласно этой концепции, вершина пирамиды связана с её основанием единой и неразрывной нитью доктрины и программы — так что вершина либо получает импульсы снизу и синтезирует их, либо же рушится. И совершенно бессмысленно утверждать, что Запад не мог снабдить большевистскую Россию и Коминтерн жизненно необходимым кислородом (в постоянно возрастающих количествах) потому, что в то время он был слишком занят закладкой основ для всепроникающего, всесильного демократизма. Левые защищали принцип, действительный всегда и везде, даже если по конъюнктурным причинам он не мог быть реализован немедленно, — принцип, согласно которому Интернационал должен был завершиться в единой партии революционного пролетариата, с сохранением, при необходимости, «национальных» секций. Последним и окончательным шагом должно было стать победившее пролетарское государство, которое, однако, наиболее уязвимо именно в силу изолированного характера своей победы (особенно в экономически отсталых странах, таких как Россия). Поэтому принудительная власть этого государства никогда не должна — и более того, не может — использоваться (как это было твёрдо установлено левыми на VI расширенном пленуме) для «разрешения» дисциплинарных вопросов внутри Интернационала или внутри партии, стоящей во главе диктатуры класса.

Решения этих проблем мы находим в разделе Лионских тезисов, посвящённом общим вопросам (а также в соответствующем разделе о интернациональных вопросах). И поскольку они представляют собой именно общее решение, их можно либо принять, либо отвергнуть — и принять или отвергнуть как единое целое. Какой-либо серединной позиции нет.

Левые, продолжая отстаивать свой анализ, безусловно, рисковали быть раздавлены враждебными силами, которые начинали брать верх, — и именно это в конечном счёте и произошло. Но столь же несомненно и то, что именно их анализ заложил единственно возможную основу для перегруппировки сил; и лишь на базе всеобъемлющего, а не частичного разрешения тактических и программных вопросов интернациональное возрождение пролетарской революции и её партии становилось реальной возможностью.

Таким образом, Лионские тезисы являются не только отправной точкой для настоящего и будущего, но и подводят итог истории бурных лет между 1919 и 1926 годами. Однако они ни в коем случае не являются плодом умозрительных измышлений какого-либо отдельного лица. Они представляют собой динамический баланс реальных сил, которые боролись на арене классовой борьбы в тот же период, когда революционные битвы целого столетия оказались сжаты воедино; битвы, которые до предела испытали решимость коммунистических партий сохранять верность своему учению, не отклоняясь от него. И марксизм не был бы марксизмом, если бы он не умел — как умели Маркс и Ленин — превращать даже поражение в предпосылку победы. Именно отсюда проистекает глубокий смысл и непреходящая актуальность тезисов 1926 года.

Поэтому важно прояснить, как многочисленные нити, проходящие через долгую борьбу левых внутри Интернационала, сходятся и разрешаются в Лионских тезисах; и как мы можем использовать эти тезисы, чтобы проследить наш путь назад, к 1920 году, и раскрыть связь между этой борьбой и той чередой исторических событий, динамическим обобщением и одновременно предвосхищением которых она является.

Как доказывают первые два тома нашей «Истории левых» («Storia della Sinistra»), неоспоримым фактом является то, что левые были единственной секцией интернационального социалистического движения, которая заняла по отношению к мировой войне те же принципиальные позиции, которые столь страстно отстаивали Ленин и авангард «Циммервальдских левых». Это означало, что в период Октябрьской революции и в течение нескольких последующих лет только итальянские левые придерживались большевистской диктатуры и её руководящего органа — Российской партии. Причём её поддержка была гораздо более глубокой и принципиальной, чем формальное присоединение, вызванное казуальным энтузиазмом, которое последовало за внезапным переходом большинства Французской социалистической партии; или чем внезапное сближение интернационального центризма, которое — даже если допустить искренность их «лидеров» (а это самое щедрое из возможных предположений) — было демагогическим и сбивающим с толку. Более того, именно левые были единственной секцией, которая утверждала, начиная с 1918 года, что необходим не только решительный разрыв с правым социализмом, но и с ещё более коварным центром; и что образование коммунистических партий на основах, позднее установленных II конгрессом Интернационала в 1920 году, составляло существенное условие для революционного разрешения послевоенного кризиса.

Позиция, занятая итальянскими левыми на II конгрессе (и следует помнить, что она участвовала в нём без официального мандата, всего лишь как «течение» внутри ИСП), едва ли вызовет у нас удивление. Левые не только поддержали основные тезисы, представленные на конгрессе, а именно: о роли партии в революционном пролетариате; об условиях образования советов; по национальному и колониальным вопросам, а также по профсоюзному и аграрным вопросам, — но и не поддержали ни одного из возражений официальной делегации ИСП против этих тезисов (некоторые из которых впоследствии будут воскрешены в Италии или на будущих международных конгрессах). Левые также внесли важный вклад в формулировку жизненно важных «Условий приёма в Коммунистический Интернационал», настаивая на том, чтобы они были ещё более жёсткими и, прежде всего, ограждены от опасной тенденции к адаптации к «местным» условиям.

Действительно, на этом конгрессе между Лениным и левыми существовали разногласия по вопросу о «революционном парламентаризме», о чём историография оппортунизма с её раболепной смесью лжи, умолчаний и искажений никогда не устанет нам напоминать. Однако суть в том, что это разногласие ни в коей мере не было принципиальным, поскольку общей целью оставалось уничтожение демократических и парламентских институтов посредством революционного насилия пролетариата. Ленин и Бухарин в своих тезисах об использовании «избирательной и парламентской трибуны» ясно дают понять, что рассматривали такую тактику как подчинённую и временную; разногласие же касалось скорее различной оценки последствий такого использования: Ленин считал его полезным, а левые видели в этом тактическом приёме подрыв революционной подготовки пролетариата в странах с развитым капитализмом, поскольку он был неизбежно связан с укреплением, увы, глубоко укоренившейся демократической традиции.

Фактически, в рамках этой коллективной борьбы за возведение внутри Интернационала «непреодолимых барьеров» против реформизма, директивы, которые левые предлагали всему движению — будь то касательно программы или организационных методов партий-членов — уже обладали той глобальной перспективой, той бескомпромиссной «решённостью раз и навсегда», которая позднее обрела своё окончательное, лапидарное выражение в Лионских тезисах.

Мы подчёркиваем, что перспектива левых не была продуктом умозрительных построений какого-либо отдельного лица, но возникла из совокупного опыта пролетарских битв, происходивших на Западе — в странах с полноценными демократическими режимами и их неизбежными порождениями: реформизмом и центризмом. И если эта перспектива выражалась в энергичной полемике против руководства Интернационала, то это было продиктовано отнюдь не пристрастием к «теоретическим излишествам» или соображениями моральной безупречности или эстетического совершенства, а сугубо «практическими» мотивами — притом, что для марксизма теория и практика диалектически неразделимы. Позиция левых формировалась под влиянием здоровой озабоченности не столько настоящим — то есть исторической фазой, которая была далека от исчерпания своих революционных возможностей, — сколько будущим. Западная и Центральная Европа находились в центре этой озабоченности, поскольку этот регион, и не без оснований, рассматривался как краеугольный камень глобальной коммунистической стратегии. Однако созревание объективных условий революции — прежде всего партии — отставало от развития объективных условий, поскольку историческая ситуация благоприятствовала теоретической путанице, неэффективности и дезорганизации. Насущной проблемой пролетарского движения того времени была настоятельная необходимость в централизованном, глобальном руководстве. В твёрдой хватке партии Ленина и Троцкого те пробелы, которые существовали относительно «открытых» и «гибких» формулировках, возможно, можно было рассматривать как неизбежный расчётливый риск. Но что, если позднее гигантская революционная волна спала бы, перспектива быстрого наступления угасла бы, и возникла бы опасность «социал-демократического рецидива» — как выразился Троцкий — опасность, гораздо более серьёзная для движения, находящегося в отступлении, чем накануне восстания? Что помешало бы реформистской мрази, не изгнанной из партий и не включённой в их состав, подняться наверх и разложить движение? С окончанием войны и угасанием перспективы революции для таких, как Кашен или Криспьен, не составляло труда принять тезисы Интернационала о «власти Советам», «диктатуре пролетариата» и «красном терроре» — и принять их с такой же лёгкостью и поспешностью, как они шесть лет до этого отстаивали дело национальной обороны и империалистической войны. Но как только объективные обстоятельства, вызвавшие эту бессознательную реакцию с их стороны, исчезли бы, — разве трещина, отделяющая их от подлинных коммунистов, не расширилась бы вновь до пропасти? И будет ли даже сам Интернационал — оставив в стороне лишние давления, обусловленные неблагоприятными обстоятельствами, — защищён от того, что Лионские тезисы назвали «обратным воздействием средств действия на партию в диалектической игре причины и следствия»?

Между 1920 и 1926 годами протянулась неразрывная нить, и это объясняет, каким образом Лионские тезисы смогли охватить актуальные вопросы своего времени, извлечь из них уроки и вписать их в окончательную общую рамку — так, что они сохраняют свою значимость для тех поколений, которым предстоит подвести реальный баланс их практической реализации. Звенья нашей диалектической цепи уже выкованы: доктрина, программа и система тактических норм должны составлять единое целое, быть известными всем и обязательными для всех, а организация должна быть однородной, дисциплинированной и эффективной. Как только партия овладеет этими условиями, от которых зависит само её существование, она становится способной готовить себя и пролетариат к революционному разрешению кризисов капиталистического общества, не ставя под угрозу возможность восстановления революционного движения в периоды реакции. Когда звенья этой цепи начинают ослабевать, и как только это ослабление получает теоретическое оправдание — всё потеряно: и возможность победы в условиях нарастающей революционной ситуации, и возможность возрождения в периоды реакции. Сама партия тогда уничтожена, ибо она может быть органом революции лишь постольку, поскольку она предвидела — благодаря последовательной теории и практике — «как будет протекать тот или иной процесс при осуществлении определённых условий» (Ленин, «Путь в революцию», 1924) и «что мы должны делать при различных возможных гипотезах о том, как могут сложиться объективные ситуации» (Лионские тезисы — Общий раздел).

История Интернационала, к сожалению, является также историей постепенного отхода от этих основополагающих принципов; историей того, как партия была невольно уничтожена в попытке её спасти. 1926 год — это год «социализма в одной стране» и всего, что с этим неизбежно связано (такого, как «большевизация» и подавление левой оппозиции под удушающим гнётом дисциплины ради дисциплины); и значение этой проклятой формулы есть не что иное, как убийство мировой партии. Это год, в котором Коминтерн действительно умер, а всё, что последовало за этим, было лишь пляской смерти вокруг его гроба.

***

Крах должен был произойти на трёх уровнях (которые мы разделяем лишь для удобства изложения, хотя в действительности они переплетены), которые в конечном счёте сойдутся и уничтожат подлинное единство интернационального коммунистического движения, заменив его в 1926-1927 годах чисто внешним единством, основанным на авторитаризме, — единством, которое служило лишь для того, чтобы замаскировать и заранее оправдать полную свободу, с которой центральная власть выкорчёвывала последние остатки первоначальной программы. Позднее, когда внешнее давление со стороны партийного «аппарата» и российской государственной власти наконец прекратится, для этого чисто формального «единства» будет найдено новое предназначение: служить оправданием для тысячи и одной «национальной дороги» к неузнаваемому «социализму». Итак, давайте шаг за шагом проследим, как разворачивалась эта трагедия.

Мы настойчиво требовали, чтобы коммунистические партии, или, точнее, Интернационал как единая коммунистическая партия, были приостановлены на основе определённой, раз и навсегда установленной, теоретической и программной платформы, которую нужно принимать или отвергать целиком — примерно по образу того синтетического программного заявления, которое содержится в первом пункте Лионских тезисов (Общие вопросы). Эта теоретическая и программная платформа должна строго исключать не только доктрины господствующих классов: как спиритуалистические, религиозные и идеалистические в философии и реакционные в политике; так и позитивистские, вольтерьянские и вольнодумные в философии и масонские, антиклерикальные и демократические в политике, — но также и другие течения, имевшие определённое влияние в рабочем классе, а именно: реформизм, который является пацифистским и градуалистским; синдикализм, который принижает значение политической деятельности рабочего класса и необходимости партии как высшего революционного органа; анархизм, который отрицает принцип исторической необходимости государства и диктатуры пролетариата как средства преобразования общественного порядка и подавления классовых различий; и, наконец, лживый и двусмысленный «центризм», который синтезирует и конденсирует отклонения, аналогичные вышеуказанным, под прикрытием псевдореволюционной фразеологии.

Несмотря на необходимость такого теоретического и программного барьера, он так и не был создан. Французская партия — глухая к профсоюзной борьбе, прогнившая до основания демократическим и парламентским вирусом, а иногда даже скатывающаяся к шовинизму (Рур, Алжир) — поспешила воспользоваться сложившимся положением. Она быстро обнаружила, что пресловутые «особые условия в каждой стране» являются очень удобной основой для того, чтобы постоянно оспаривать центральную власть. Таким образом, в брешь, пробитую отсутствием теоретического барьера, вступили масонский и плебейский якобинство (Фроссар! Кашен!). Тем временем скандинавские партии были заняты своей теорией «религии как частного дела», а в 1923 году, когда до последнего революционного всплеска в Германии оставалось всего несколько месяцев, весь Расширенный Исполнительный Комитет ощутил смутную потребность чесать тот самый зуд — именно в тот момент, когда была настоятельная необходимость сконцентрировать все силы на потенциально революционном исходе германского кризиса, чьи последствия, будь они положительными или негативными, отразились бы на всём движении. В качестве реакции на преобладающую градуалистскую и парламентскую атмосферу, дремлющий синдикализм во французской партии и рабочесть в немецкой партии были бы возрождены и усилены, что поощряло бы минималистские и демократические настроения. И вскоре смесь сорелианства и идеализма в духе Бенедетто Кроче, пропагандируемая течением Ordine Nuovo, также получила зелёный свет. Течению Ordine Nuovo, или «Новый Порядок», которое строго «держали в узде», когда Интернационал твёрдо стоял на своих первоначальных позициях и когда итальянскую партию возглавляли левые, была предоставлена полная свобода действий, когда ситуация изменилась, и они пришли к руководству партией под покровительством Москвы. И наконец, словно промышленная буржуазия, анонсирующая свой новейший продукт, с шумом и треском была запущена смертоносная теория «социализма в одной стране». После того как это величайшее оскорбление в сторону Маркса, Энгельса, Ленина и целого века пролетарского интернационализма было совершено, теперь стало позволительно всё, ибо ничто не было исключено чётким, неизменным определением доктрины и программы.

Представляя концептуальную основу для вопроса о соотношении экономического детерминизма и политической воли, теории и действия, класса и партии, «Общий раздел» Лионских тезисов заложил бы основы для будущего возрождения движения, избегая, с одной стороны, подводных камней инертного пацифизма, а с другой — лихорадочного волюнтаризма; а оргия так называемой «большевизации» и мрачные вакханалии «строительства социализма» были всего лишь новыми версиями этих ошибочных подходов.

***

Левые требовали (и здесь мы подходим ко второй главной черте краха Интернациональной партии), чтобы даже ценой определённой схематизации были установлены единые и обязательные для всех тактические нормы, прочно укоренённые в принципах, а затем — на этой надёжной основе — увязаны с прогнозом спектра альтернативных возможностей, которые могли бы возникнуть в результате динамического столкновения классов. Требовать такого, возможно, казалось бы запятнанным абстракцией, даже метафизической формулой, но события — суровые события последующих сорока лет — доказали бы, что это было — если употребить спорное прилагательное, которое до сих пор вызывает скрежет зубов, — чрезвычайно конкретным требованием. Мы видели, насколько это необходимо, когда был выдвинут лозунг «Завоевание масс», затем лозунг «Политического единого фронта», а затем лозунг «Рабочего правительства», и мы наблюдали основные организационные последствия, возникшие в результате извилистых манёвров по завоеванию реформистских и центристских партийных крыльев. Слова, равно как и  клеветнические заявления, и особенно лозунги, имеют свою собственную, особую судьбу. IV конгресс собрался накануне года горьких поражений (1922) и столь же мучительного 1923 года, когда первый серьёзный внутренний кризис, без стальной воли Ленина, способный его разрешить, потряс бы великую российскую партию («Письма к съезду» того года показывают, сколь решительно великий революционер был настроен направить Исполнительный комитет в совершенно ином направлении). Тем не менее новые волны пролетарской борьбы прокатились по Германии, Болгарии и Эстонии, и первые языки восстания вспыхнули на Востоке. И всё же в этой игре света и тени руководящая нить великих принципов постепенно утрачивалась, уступая место тактическому эклектизму, совершенно неспособному воспользоваться теми последними шансами, которые предоставляла та историческая фаза.

Это, в свою очередь, ускорило упадок большевистской партии, а следовательно, и Интернационала. События тех лет показывают, как никогда прежде, в какой степени неустойчивая тактика воздействует на принципы и вызывает цепную реакцию на всех уровнях. Во втором разделе Лионских тезисов, посвящённом интернациональным вопросам, упоминается этот, к сожалению, неумолимый процесс, который привёл Интернационал от лет его славы к состоянию полной дегенерации, однако стоит рассмотреть его более подробно.

***

Пока происходили события, о которых мы говорили ранее, фашисты пришли к власти в Италии и развернули наступление против коммунистического движения. В 1923 году основные лидеры левого крыла Коммунистической партии Италии были арестованы и лишены возможности высказываться в решающий год. Тем временем в Германии произошёл колоссальный крах марки; французская оккупация Рура; всеобщая смута во всех слоях общества и появление на сцене первого ядра нацистской партии (НСДАП). Коммунистическая партия Германии, после того как совместные действия братских партий по обе стороны Рейна не материализовались, столкнулась с неблагодарной задачей «выбора» того, какая из многочисленных возможный интерпретаций Единого фронта и «рабочего правительства» наиболее соответствовала тезисам IV конгресса и германской ситуации. Перед лицом этой дилеммы «два духа», существовавшие в партии (и существовавшие с момента её основания), разошлись во мнениях по обоим вопросам. Что касается единого фронта, вопрос стоял так: должно ли единство достигаться «сверху», — точка зрения, защищаемая и рекомендуемая лидерами, — или «снизу», как защищало и проповедовало колеблющееся «левое» крыло? Что касается вопроса о «рабочем правительстве», лидеры понимали это как парламентскую поддержку социал-демократического правительства (хотя и в смысле коалиции социал-демократического и коммунистического правительства) и, в силу политики правящего буржуазного правительства, проводившего политику пассивного сопротивления тяжёлым ударам, наносимым союзными силами, проводили политику благожелательного нейтралитета по отношению к ним. Но не означало ли «рабочее правительство» на самом деле «всеобщую мобилизацию масс на революционный захват власти»? Эта последняя позиция была той, которую защищало, хотя и в неопределённой форме, «левое» крыло меньшинства.

Однако разногласия не ограничивались этими двумя относительно недавними вопросами. Возникли новые проблемы после того, как массы часто вооружённых рабочих, особенно в Руре и Рейнской области, начали нападать как на оккупационные войска, так и на буржуазное национальное правительство, придавая плоть призракам «Мартовского действия» 1921 года: следует ли рассматривать эти смелые действия просто как примеры ребяческого «авантюризма» и пресекать их (позиция руководства, которое, ссылаясь на неподготовленность масс и указывая на чрезмерно оптимистическую оценку соотношения сил «левым» течением, защищало свою позицию, ища убежища на скользком пути «легалитаризма», который они шумно провозглашали в середине года) или же, напротив, следует прилагать усилия к координации борьбы, обеспечению руководства и дисциплины, как утверждали левые — что было верно в принципе, но скорее в риторическом и активистском ключа, нежели в результате тщательного обдумывания?

Путаница и дезорганизация, которые этот хаос противоречивых директив вызвал в партии, как раз в тот момент, когда социальная и политическая атмосфера накалялась, побудила Исполком Коминтерна организовать в апреле 1923 года «примирительную конференцию» для исправления ситуации. На ней тактика руководства была осуждена, с одной стороны, как проявление тенденции к «адаптации коммунистической партии к реформистским лидерам», в то время как, с другой стороны, нетерпение меньшинства и призывы к «немедленной революции» были обузданы. Но гангрена уже поразила рану, и одних конференций было недостаточно, чтобы добиться излечения — даже если они были «примирительного» толка. Поскольку Москва продолжала издавать всё более противоречивые инструкции, как только одна рана затягивалась, открывалась другая. И худшее было ещё впереди.

Сначала робко, а затем всё более явно, в правящих кругах партии расчищался путь для гораздо более гибкой интерпретации лозунга «завоевания большинства». Вместо того, чтобы ограничивать эту формулу смыслом завоевания самых широких слоёв пролетариата, её значение было расширено до завоевания «народа», понимаемого в общем и неточном смысле. Для достижения этой цели, как утверждали лидеры, необходимо было обратиться к страдающим мелкобуржуазным массам, которые были жертвами как обесценивания марки, так и кошмарных видений обновлённого национализма. Привлечение этого слоя общества было бы возможно только путём попытки показать им (провозгласило руководство 17 мая), что они «могут защитить себя и будущее Германии, только объединившись с коммунистами против настоящей (?) буржуазии» и доверив защиту «германских национальных ценностей» партийной организации. Лозунг, который был яростно заклеймён в 1921 году, когда его провозгласила небольшая лейбористская группа, — «национальный большевизм» — теперь вновь всплыл, но на этот раз Интернационал не отреагировал. Столь ошибочное понятие было ужасным плодом двух чудовищных отклонений от марксизма. Первое состояло в более или менее явном приравнивании национального вопроса в колониях или полуколониях к национальному вопросу в стране, находящейся в высшей фазе капитализма (расширенный Исполком 12-23 июня не колеблясь заявил: «настойчивый акцент на национальном элементе в Германии является В ТОЙ ЖЕ МЕРЕ революционным фактом, как и настойчивый акцент на национальном элементе в колониях»); и если этого было недостаточно, Радек теперь заявил в своей печально известной «Речи о Шлагетере», что «то, что известно как германский национализм — это не просто национализм; это большое национальное движение со значительным революционным содержанием». Что касается Зиновьева, то в своей заключительной речи на Исполкоме он радовался тому факту, что буржуазная газета признала наконец-то установившийся характер КПГ как «национально-большевистской», и видел в этом доказательство того, что партия наконец-то обрела свою массовую «психологию».

Левые, по причинам, изложенным ранее, не имели возможности быть услышанными во время этого драматического поворота событий и должны были ждать до кануна V конгресса, чтобы заявить: «Мы отрицаем возможность оправдания сближения в Германии между коммунистическим движением и национально-патриотическим движением на основании, на которое ссылались (тезисы II конгресса по национальному и колониальным вопросам). Несмотря на давление, оказываемое силами Антанты на Германию, каким бы острым и гнетущим оно ни было, мы не должны позволить себе заключить, что Германию можно приравнивать к малой стране с неразвитым капитализмом. Германия по-прежнему является чрезвычайно крупной страной, грозно оснащённой в капиталистическом смысле и имеющей пролетариат, который в политическом и социальном отношении более чем развит (…) Было бы ужасной недооценкой великого германского пролетариата сводить его задачу к простому национальному освобождению. Этот пролетариат и его революционная партия призваны победить не ради себя, но ради сохранения существования и экономического развития России и Советов; чтобы затопить западные твердыни капитала в потопе мировой революции (…) Таким образом, забвение того, что коммунистические политические решения проистекают из принципов, может привести к применению политических решений, когда условия, их породившие, уже не существуют, под предлогом того, что любое средство, сколь бы сложным оно ни было, может быть полезным». («Il Comunismo e la Questione Nazionale», статья в Prometeo, № 4 — 15 апреля 1924 г.). Что касается нашей интерпретации фашизма, см. два доклада, представленных Бордигой IV и V конгрессам Коммунистического Интернационала. Этот текст опубликован на итальянском языке в Comunismo № 12 и на французском в La Gauche Communiste № 7.

Второе отклонение от марксизма состояло в более или менее явном одобрении идеи о том, что в мелкой буржуазии существует автономный революционный потенциал (вновь цитируя Радека: КПГ должна показать себя не только «партией, борющейся за хлеб для промышленных рабочих, но и партией пролетаризованных, борющихся за свою свободу — свободу, совпадающей со свободой всего народа, со свободой всех, кто трудится и страдает в Германии»). От этого — один шаг до истолкования фашизма, как силы, направленной против крупного капитала, — тогда как на самом деле верно обратное, а именно: фашизм есть мобилизация мелкой буржуазии по инициативе и в интересах крупного капитала против пролетариата.

В рамках своего стремления привлечь мелкобуржуазных «скитальцев в пустоте», КПГ маскировались под попутчиков нацистской НСДАП; и когда ораторы из обеих групп выступали с одних и тех же трибун, обрушиваясь с осуждением на Версаль и Пуанкаре, это вызвало смятение и тревогу даже среди чешской партии! Этот «медовый месяц», правда, продлился недолго — всего несколько месяцев в 1923 году, но, к позору КПГ, де-факто разрыв «альянса» был инициирован не ими, а нацистами!

Таким образом, была запущена неумолимая цепь событий. В ходе заседания расширенного Исполкома в июне не было серьёзного обсуждения всё более взрывоопасной германской ситуации; вместо этого было решено мучительно размышлять над такими вопросами, как норвежский «федерализм»; «нейтрализм» шведской партии в вопросах религии; и очередная попытка слияния Итальянской коммунистической и социалистической партий — несмотря на высокую цену, запрошенной последней… а именно — не сливаться вовсе. Не принимая твёрдых решений, расширенный Исполком одобрил тезисы руководства КПГ о том, что она должна стать центром притяжения для пролетаризованных мелкобуржуазных масс, взращивая их мечты о национальном искуплении.

И всё же германская проблемы 1923 года была в действительности сугубо интернациональным вопросом, и «националистическая программа революции» была наихудшим из решений, поскольку она неизбежно имела бы разрушительные последствия, разжигая консервативные и контрреволюционные настроения среди французской и британской мелкой буржуазии, сводя на нет любые гипотетические преимущества, которые «завоевание» мелкой буржуазии на такой ублюдочной почве могло бы принести в Веймарской республике. Ни в одной из резолюций Исполкома не был и намёка на эти опасности. Фактически, используя параллельную логику, Исполком решил расширить применение лозунга «Рабочее правительство» и, очарованный пролиферацией крестьянских партий не только на Балканах, но и в Соединённых Штатах (Ла Фоллетт), новым лозунгом стало «Рабочее и крестьянское правительство» во всех странах, включая Германию! Правда, в тезисах, безусловно, предостерегают от парламентской и социал-революционной интерпретации этого нового тактического рецепта; но первая интерпретация, как мы видели, была узаконена неопределённостью и оппортунизмом IV конгресса, тогда как вторая проистекала из механической и грубой трансплантации лозунга «Диктатура рабочих и крестьян» из стран, стоящих накануне двойной революции, в страны ультраразвитого капитализма. Ещё одна определяющая черта, которая всегда отличала революционную марксистскую партию от всех прочих партий, была теперь отброшена.

Всё менее и менее укоренённой на твёрдых принципах, Интернационал позволил себе быть ослеплённым очередной конъюнктурой и страхом быть обойдённым социал-демократией в «завоевании масс». Жизненно важный вопрос о решительном рывке к беднейшему крестьянству теперь подавался в терминах манёвра, который в течение нескольких лет будет теоретизирован в виде автономной глобальной роли крестьянского класса: теория, которая не учитывает крестьянский класс в его разнообразных и противоречивых составляющих и не даёт точной характеристики его отношений с промышленным и аграрным пролетариатом как в высокоразвитых капиталистических странах, так и в огромных колониальных и полуколониальных областях, особенно в Азии. Эта теоретизация будет проведена Бухариным, в частности, начиная с V расширенного пленума Исполкома в марте 1925 года (этот вопрос рассматривается в части 2 Лионских тезисов).

И всё же поворотным пунктом в этом решающем 1923 году оставалась Германия. Более того, можно сказать, что тактические колебания и эклектизм Коминтерна в ответ на германскую ситуацию во второй половине 1923 года (даже хуже, чем провалы в Болгарии и Эстонии, эпизоды, которые мы не будем здесь рассматривать) знаменуют собой тот гибельный поворотный пункт, который подготовил почву для поражений в Китае и Англии и для того фатального кризиса, который поразит российскую партию, а следовательно, и Интернационал, в последующие годы.

Москва долгое время занимала пассивную позицию по отношению к событиям в Германии, возможно, из-за отсутствия последовательности и однородности в КПГ, но внезапно, в июле 1923 года, Интернационал решил забить тревогу по поводу фашистской опасности и выразить свою убеждённость (обоснованную или нет — вопрос другой) в том, что вот-вот начнётся предреволюционный цикл. И тем не менее директивы оставались осторожными и расплывчатыми ещё долгое время. Когда Москва санкционировала отмену, вследствие правительственного запрета, великого «антифашистского дня», ранее назначенного на 23 июля, это вызвало цепную реакцию, вновь разжигая разногласия между руководством и германскими левыми; между раскалённым Берлином и сонными провинциями; между уже мобилизованным пролетариатом и инертной «рабочей аристократией». В начале августа, когда правительство Куно явно агонизировало, что руководство КПГ решило, что настало время мобилизовать массы под лозунгом «Рабочее и крестьянское правительство» в то время, как из берлинского оплота «левое» крыло заявляло, что «промежуточная фаза рабочего правительства становится на практике всё менее вероятной». Когда новая волна впечатляющих забастовок вспыхнула повсеместно, и в замешательстве, вызванном этой ошеломляющей чередой противоречивых инструкций, крупный капитал, окончательно решив ликвидировать кампанию «пассивного сопротивления» оккупации Рура (которая в любом случае провалилась) и примириться с Антантой, и особенно с Англией, — поставил у власти Штреземана.

Реакция Москвы к тому времени была уже почти предсказуемой. Внезапно её прежняя выжидательная политика, которая была в основе своей пессимистической, трансформировалась в самый лихорадочный оптимизм: «Революция стучится в двери Германии — писала в сентябре газета Профинтерна, — это лишь вопрос месяцев». В условиях всеобщей неразберихи и при участии всего генерального штаба КПГ Москва решила, что подготовку к штурму власти следует начать немедленно, и даже была назначена дата. Но на чём основывалось это решение? На этот счёт не было сомнений: оно основывалось на том, что IV конгресс поддержал его, который, в свою очередь, был поддержан III расширенным пленумом Исполкома. 1 октября, на самом пике экономического и социального кризиса, Зиновьев советовал Брандлеру, секретарю германской партии, что, по его расчётам, «решающий момент наступит через четыре, пять или шесть недель», и поэтому «необходимо (…) конкретно поставить вопрос о нашем вхождении в саксонское правительство (доминируемое социал-демократами) при условии, что Цейгнер (президент реформистского совета) и его сторонники действительно готовы защищать Саксонию от Баварии и фашистов». Таким образом, несмотря на предательства 1918, 1919 и 1921 годов, доверие вновь возлагается на «волю» социал-демократов отказаться от того, чтобы быть… самими собой! В небольшой брошюре под названием «Проблемы германской революции», написанной в этот самый момент президентом Интернационала, Зиновьев справедливо заявляет, что «следующая германская революция будет классической пролетарской революцией» (то есть «чистой»). Однако его оценка уровня дисциплины германского пролетариата и его общей организационной способности была чрезвычайно оптимистичной, ибо наряду с несомненным талантом немецкого рабочего к организации существовала и одержимость ею, которую как раз Роза Люксембург в 1918 году, так и Троцкий в 1920 году считали одной из причин провала в решающем испытании войной — при отсутствии сильного руководства партии. Чрезвычайно оптимистичной была и оценка Зиновьевым «культуры» немецких рабочих (другая сторона многочисленной рабочей аристократии), и он также приписывал революционную роль «мелкобуржуазным горожанам, мелким и средним чиновникам, мелким торговцам и т.д.» и в итоге выдвигал гипотезу, что «роль, которую в русской революции сыграло измученное войной крестьянство, будет в известной степени выполнена в германской революции широкими мелкобуржуазными массами в городах, подталкиваемыми развитием капитализма к краю пропасти и экономической бездны»!!

В этой невероятной оценке, однако, скрывается тень. В то время как, по мнению Зиновьева, не было сомнений, что единый фронт достиг желаемой цели — вовлечь в борьбу «самые отсталые слои рабочего класса, приблизив их к революционному авангарду»; и что «близиться время, когда огромное большинство немецких рабочих, которые сегодня ещё возлагают надежды на социал-демократию, наконец убедятся, что решающая борьба должна вестись без и против как правого, так и левого крыла СДПГ», — тем не менее час ещё не пробил. Чтобы он пробил, был необходим целый новый «раунд» дальнейшего опыта, и не только политического единого фронта, но и «рабочих» коалиционных правительств, и именно поэтому коммунисты должны были войти в саксонское правительство с двойной целью: «1) помочь революционному авангарду Саксонии встать на ноги и занять определённую территорию, сделав её плацдармом для будущих битв; и 2) дать левым социал-демократам возможность проверить свою политику на практике, тем самым разочаровав и рассеяв последние иллюзии социал-демократических пролетариев»!! С другой стороны, эксперимент с участием в правительстве, который мог произойти только «с согласия Коминтерна», имеет смысл «только если он даёт твёрдые гарантии того, что государственный аппарат начинает действительно служить интересам рабочего класса; только если сотни тысяч рабочих вооружены для борьбы против баварского и германского фашизма в целом; и только если, не на словах, а в деле, начались массовые увольнения буржуазных чиновников из государственного аппарата… и если безотлагательно вводятся экономические меры революционного характера, способные нанести решающий удар буржуазии». Иными словами, согласно знаменитой телеграмме Зиновьева Брандлеру от 1 октября, необходимо было «немедленно вооружить 50-60 тысяч человек в Саксонии… и столько же в Тюрингии».

На этом этапе всё противоречиво: объявляется о революционной ситуации, которая якобы «благоприятствует» вмешательство широких мелкобуржуазных масс в подрывной роли — хотя утверждается, что это произойдёт в парламентско-правительственных рамках; восхваляются успехи единого фронта по привлечению большей части рабочего класса к партии — хотя это будет означать подчинение коалиции с самой дискредитированной из социал-демократий мира; читаются проповеди о «завоевании власти» классическими революционными средствами — хотя предполагается, что правительство с социал-демократическим большинством должно осуществить меры по вооружению пролетариата, изгнанию буржуазных чиновников и введению диктаторских мер против буржуазии; решено «разоблачить» СДПГ такими средствами — когда на самом деле всё, что достигается, — это то, что коммунисты в итоге стирают все отличительные черты собственной партии; существует утверждение КПГ, что, разоблачая провал СДПГ, она «с помощью фактов убедит большинство немецкого рабочего класса в том, что они являются не просто авангардом, как в 1919-1921 годах, но что за ними стоят миллионы рабочих» — хотя они предъявляют последним унизительную и позорную реальность правительственного альянса, в котором три коммунистических министра, включая секретаря партии Брандлера, связаны по рукам и ногам с социал-демократическими министрами — убийцами Розы Люксембург и Карла Либкнехта.

Более того, в то время, когда «за ними стоят миллионы и миллионы пролетариев», они не призывают их к взятию власти, а призывают терпеливо ждать и доверять своим реформистским сообщникам, чтобы те поставили им немного оружия! Иными словами, коалиция провозглашается накануне восстания! Презрение, которое Троцкий обрушил на подобный рецидив (даже худших) капитулянтских колебаний большевистского меньшинства перед лицом взятия власти в октябре 1917 года, было, безусловно, оправданным, даже если, уклоняясь от главного вопроса, он не видел, что этот «социал-демократический рецидив» был прямым результатом этой «эластичной» тактики единого фронта и «рабочего правительства», которые он сам поддерживал и защищал как до, так и после 1925 года. Троцкий рассчитывал использовать, а затем немедленно преодолеть «алгебраические формулы» «единого фронта» и «рабочего правительства», чтобы поставить вопрос о революционном завоевании власти во всей его полноте и остроте. Блестящий анализ смелой интерпретации Троцкого, а также наши критические замечания появились в статье под названием «La politica dell’Internazionale», опубликованной в № 5 журнала «L’Unita» в октябре 1925 года. Этот текст очень ясно анализирует процесс инволюции Коммунистического Интернационала и стал важным вкладом в продолжающуюся революционную борьбу. Он был переиздан в нашем итальянском журнале Comunismo, № 15, в серии «История левых».

Дата восстания в Германии затем назначается… чтобы быть запущенной с плацдарма социал-демократического/коммунистического правительства, затем руководство германской партии использует своё влияние, чтобы отсрочить его; всё происходит так, будто революция — это технический вопрос, а не результат очень своевременной и точной объективной ситуации и адекватной субъективной подготовки партии (которая в течение месяцев проповедовала пролетариям добродетели полулегальных методов, направления партии к той или иной группе и доверия к правительственным и квазиправительственным решениям). Партию предостерегают, чтобы «в сегодняшней Германии, достигшей бурной точки кипения, и где сегодня или завтра авангард начнёт решающий конфликт, увлекая за собой тяжёлую пехоту пролетариата, правильная тактика единого фронта не превратилась в свою прямую противоположность». Однако делается всё, чтобы именно такая возможность и возникла, и в одном-двух региональных государствах, изолированных в великом океане Германии (чья центральная власть полностью находится в руках буржуазии и более или менее регулярных войск Баварии — вечного резерва германской контрреволюции), политика партии состоит в том, чтобы приковать себя к телеге социал-демократии с доказанной репутацией предательства. Провозглашается, что: «В Германии, накануне революции, общая формула «Крестьянского и рабочего правительства» уже неадекватна… и мы должны не только пропагандой, но и массовой агитацией показать и разъяснить не только авангарду, но и массам, что речь идёт ни о чём ином, как о диктатуре пролетариата, или о диктатуре рабочих в городах и в деревне», и всё это может быть достигнуто, как утверждается, оставаясь в социал-демократическом правительстве, которое однозначно исключает диктатуру и террор как в своей программе, так и в своих традициях.

Эпилог этой печальной истории разыгрывается несколькими днями позже. 20 октября центральное правительство Рейха направило саксонскому правительству ультиматум с требованием немедленного роспуска всё ещё крошечных рабочих дружин, угрожая в противном случае привести в боевую готовность рейхсвер. Партия решает объявить всеобщую забастовку по всей Германии, но, не имея уверенности ни в себе, ни в поддержке пролетариев, дезориентированных противоречивыми инструкциями и разнонаправленными целями, Брандлер решает сначала «посоветоваться» с массами — на совещании рабочих, партийных функционеров и профсоюзных деятелей в Хемнице — и, убедившись, что момент уже не самый подходящий, отменяет приказ о прекращении работы. Одного отряда рейхсвера достаточно, чтобы сместить саксонское правительство, однако задержка с отправкой уведомления об отмене забастовки гамбургскому пролетариату приводит к тому, что там вспыхивает изолированная забастовка, которая подавляется силой в течение 24 часов. Вместо того чтобы пролетариат шёл за партией, маршировать предстояло армии под командованием кайзеровских генералов, оставленных на своих постах Эбертом и Шейдеманом. Любой очаг сопротивления был быстро подавлен: германский эпизод 1923 года был окончен.

В течение последующих месяцев было бы легко, особенно на Пленуме Московского Исполкома 8-12 января 1924 года, возложить вину за катастрофу на недостатки, ошибки и слабости германского руководства. Но столь же легко было бы и последним ответить, что, за исключением мелких ошибок, они в точности следовали директивам Коминтерна, которые сами соответствовали резолюциям IV конгресса. Чтобы спасти то, что ещё можно было спасти, а именно «единство» хронически раздираемой на части партии, руководство было перетасовано, а «виновные» осуждены, хотя последние были сохранены как подозрительное меньшинство в новом «левом» руководстве; руководстве, которое год спустя будет признано… гораздо худшим, чем предыдущее. Но хуже всего то, что всё это сопровождалось очередным глобальным «тактическим разворотом».

Отныне никакого единого фронта сверху — как это практиковалось различными партиями, особенно германской, из-за «ошибочной интерпретации» резолюций IV конгресса, — не должно было быть; отныне единый фронт снизу должен был стать порядком дня: «Настал момент открыто заявить, что мы отказываемся от всех переговоров с Центральным комитетом германской социал-демократии и центральным руководством германских профсоюзов; нам не о чем говорить с представителями социал-демократии. Единство снизу — вот наш лозунг. Единый фронт снизу, уже отчасти осуществлённый, теперь возможен даже вопреки вышеупомянутым господам». Отныне не должно было быть тонких различий между правыми и левыми социал-демократами: «правые социал-демократы — открытые предатели; левые же лишь прикрывают фразами контрреволюционные действия Эбертов, Носке и Шейдеманов. КПГ отвергает любые переговоры не только с руководством СДПГ, но и с лидерами «левого» крыла, по крайней мере до тех пор, пока эти герои не найдут в себе отваги порвать с контрреволюционной бандой во главе с социал-демократической партией» (парадная дверь закрыта, но чёрный ход оставлен открытым).

Интерпретация, согласно которой Рабочее и крестьянское правительство было «правительством в рамках буржуазной демократии, как политический союз с социал-демократией», более не считалось возможной: «лозунг рабочего и крестьянского правительства, переведённый на революционный язык, есть диктатура пролетариата… он никогда, ни в коем случае не является тактикой соглашения и парламентской сделки с социал-демократами. Напротив, даже парламентская деятельность коммунистов не должна более противопоставлять «лучшие правительства» «худшим правительствам»: «фашизм и социал-демократия — это правая и левая рука современного капитализма»».

V конгресс Коммунистического Интернационала, проходивший с 17 июня по 8 июля 1924 года, отражал, с одной стороны, глубокую растерянность различных партий после двух катастрофических лет внезапных тактических разворотов и двусмысленных предписаний; даже Тольятти просил чётко разъяснить, что именно надлежит делать! И, с другой стороны, подтверждал практику распинания руководителей национальных секций на алтаре непогрешимости Исполкома. Вновь левые возвысили свой одинокий голос, твёрдо, но спокойно избегая местных и личных мелочей. Если бы они когда-либо имели привычку поздравлять себя с правильностью своих прогнозов, то пролитая понапрасну пролетарская кровь была бы ужасным тому доказательством; или призывать к отставке «виновных» и «продажных» лидеров, чтобы освободить место для более «невинных» и «неподкупных» голов, — то это был бы самый подходящий момент.

Но это было не то, чего левые просили или хотели: они просили и хотели, чтобы скальпель был отважно применён для хирургического удаления тех отклонений от принципов, неизбежным продуктом которых были эти «ошибки», а «головы» — лишь случайным выражением. «Единый фронт снизу»? Хорошо: при условии, что будет закрыта лазейка «исключений», выдвинутых в первоначальном предположении, и при условии, что будет сделано недвусмысленное заявление о том, что единый фронт «никогда не может быть основан на блоке политических партий… но только на рабочих организациях, любого типа, при условии, что их уставы позволяют коммунистам завоёвывать руководящие позиции». Никаких приглашений в единый фронт другим политическим организациям, таким как левые и правые социал-демократы, которые не способны «бороться на окончательном пути к мировой коммунистической революции» или даже «отстаивать повседневные интересы рабочего класса», и которым было бы преступно «выдавать сертификат революционной способности, тем самым отбрасывая все наши принципы, всю нашу работу по подготовке рабочего класса». Борьбе против социал-демократии — «третьей буржуазной партии»? Безусловно; но как оправдать, в таком случае, новую «бомбу» в виде предлагаемого слияния Красного Интернационала профсоюзов с Амстердамским профсоюзным интернационалом? Рабочее правительство — «синоним диктатуры пролетариата»? Мы слишком дорого заплатили за употребление одной лишь двусмысленной фразы: мы требовали «похорон третьего класса не только для тактики рабочего правительства, но и для самого этого выражения». Мы требовали этого, потому что «диктатура пролетариата говорит вам: пролетарская власть будет осуществляться без предоставления какого-либо представительства буржуазии. Это также говорит вам, что пролетарская власть может быть завоёвана только революционным действием, через вооружённое восстание масс. Когда вы говорите «Рабочее правительство», это также может быть понято (если кто-то так захочет) в том же смысле; но, если вы не хотите интерпретировать это таким образом, вы можете понять это как (Германия! Германия!) правительство совершенно иного типа — характеризующееся ни исключением буржуазии из органов политического представительства, ни завоеванием власти революционными (а не легальными) средствами». Но разве формула «рабочего правительства» не более понятна массам? — последовал ответ. На что мы ответили: «Как может простой крестьянин или рабочий понять концепцию Рабочего правительства, если мы, лидеры рабочего движения, за три года так и не смогли понять её и удовлетворительно определить для себя?».

Но проблема уходила ещё глубже. Переход Интернационала «влево» в 1925 году мог бы принести нам некоторое утешение, если бы мы ставили вопрос в терминах мелкой мести. Но мы видели это иначе: «То, что мы на самом деле критиковали в методе работы Интернационала, — это тенденция качаться влево и вправо в зависимости от конкретных ситуаций или от различных интерпретаций этих ситуаций. Пока проблемы гибкости и крайне сомнительного эклектизма не будут глубоко проработаны, пока эта гибкость сохраняется и происходят новые колебания, поворот влево неизбежно заставляет опасаться ещё большего поворота вправо (нужно ли добавлять, что произошло в последующие годы?). В текущей ситуации нам нужен не поворот влево, а тотальная корректировка директив, исходящих от Интернационала: эта корректировка может быть проведена не так, как мы предлагаем, но проведите её в любом случае — и ясным образом. Мы хотим знать, куда мы идём».

И наконец: это мы, левые, хотим глобальной централизации и дисциплины больше, чем кто-либо; но такая дисциплина «не может быть вверена доброй воле того или иного товарища, который после двадцати или около того заседаний подписывает соглашение, в котором левые и правые наконец объединены». Эта дисциплина может быть достигнута «в реальности, в действии, в ведении пролетарского революционного движения к глобальному единству», и для её достижения «нам нужны ясные тактики и организации, созданные на последовательной основе, с чёткими границами, установленными между другими партиями и нами». Левые осмелились заявить на этом конгрессе (который едва коснулся русского вопроса, словно это опасное табу), что «гарантию» против рецидива оппортунизма больше не следует искать в одной лишь Российской партии, потому что это Российская партия нуждается, в срочном порядке, в нас и в нас ищет ту «гарантию», которую мы, тщетно, требуем от неё. «Настало время, чтобы Интернационал мирового пролетариата оказал Российской компартии некоторые из тех бесчисленных услуг, которые он получил от неё. С точки зрения ревизионистской опасности, последняя находится в самом опасном положении из всех, и другие партии должны помочь укрепить её перед лицом этой опасности. Именно из Интернационала она должна черпать большую часть той силы, которая потребуется ей, чтобы преодолеть чрезвычайно трудную ситуацию, с которой она борется» (Все эти цитаты взяты из речи представителя левых на V конгрессе Интернационала. Они взяты из немецкого отчёта о конференции, стр. 394-406. Итальянский отчёт, опубликованный в № 7-8 за 1924 год в Stato Operaio, неполон, тогда как французский отчёт скандально искажён).

Великая битва, проигранная битва! Внутренний кризис в большевистской партии должен был обостриться в результате краха германского Октября. Отлив революции на Западе и оппортунистические теоретизирования, породили чудовище «социализма в одной стране». Единый фронт «снизу» уступил место возобновившемуся энтузиазму по поводу единого фронта «сверху», а в Германии даже закружились в вальсе с буржуазным радикализмом. В Италии, во время кризиса Маттеотти, имело место катастрофическое предложение Грамши — «оппозициям» — создать антипарламент; предложение, которое вновь приписывало автономную роль мелкой буржуазии и прокладывало путь к «народным фронтам» против фашизма. Появилась гнусная доктрина «цель оправдывает средства», которую отстаивал схоластизированный «марксизм-ленинизм», опустившийся до вульгарных макиавеллиевских формул, и так далее, и тому подобное. На каждую из этих ложных доктрин есть ответ в общей части Лионских тезисов (интернациональный и итальянский разделы, которые подводят итог «историческому фону», мы не столь сильно подчёркиваем). То, что следовало затем, хорошо известно: кастрированный Интернационал стал послушным инструментом российской внешней политики и отказался от всех своих принципов. В конце концов, сам Коминтерн был распущен, чтобы получить военный союз с «демократиями» — и чтобы расчистить путь для всех позорных событий послевоенного периода.

***

Мы видели — и здесь мы подходим к третьему аспекту этого краха — что параллельно с тактическими манёврами (в известной степени превосходящая их) и в условиях сохраняющейся ложной веры в возможность ускорить концентрацию крупных пролетарских сил вокруг партии, начался процесс постепенного отказа от строгих организационных критериев, которые «Двадцать одно условие» утвердило, как необходимую предпосылку для создания Интернационала на прочной и последовательной основе. Стала завоёвывать позиции (и этому мы противостояли) идея о том, что в рамках драконовских «условий приёма» всё же возможно некоторое пространство для манёвра с целью признания «национальных особенностей». Именно в угоду таким «особенностям» Интернационал принял в свои ряды практически всю бывшую французскую социалистическую партию, и единственным результатом этого стало то, что с каждой новой сессией Интернационала приходилось всё чаще признавать, что мы имеем дело с плохо замаскированным призраком той же старой парламентской и даже шовинистической социал-демократии. Ещё раньше Интернационал одобрил слияние КПГ с «левыми» независимыми, и здесь единственным результатом стало то, что последние вновь вышли из состава партии, предварительно вызвав в ней массовое заражение и усугубив изначальные болезни. Интернационал практиковал на вершине именно тот «федерализм» (т.е. по отношению к Итальянской социалистической партии), за который порицали норвежскую и датскую партии в 1923 году, и то же самое будет происходить в каждой стране всякий раз, когда возникла малейшая возможность вербовки более многочисленных сил. В конце концов, наряду с коммунистическими партиями, в ряды революционного Интернационала на практически равных правах принимались так называемые сочувствующие партии.

Теперь, когда целая серия тактических нововведений разворачивалась одна за другой, вдыхая жизнь в центробежные течения, дремавшие в каждой партии, и когда вереница внезапных перемен порождала смятение и разочарование даже среди самых закалённых бойцов, вопрос о «дисциплине» неизбежно ставился не как естественный и органический продукт предшествующей теоретической однородности и здоровой конвергенции практических действий, но как болезненное отражение операционной прерывности и отсутствия доктринальной гармонии. В той же мере, в какой выявлялись ошибки, отклонения и капитуляции, и предпринимались попытки исправить их путём перестановок в Центральных комитетах и Исполкомах, применялся и «стальной кулак», который идеализировался как стандартный метод внутри Коминтерна и его секций; и использовался как высокоэффективное противоядие не против противников и ложных друзей, а против товарищей по партии. Началась эпоха адской карусели процессов против… самих себя, которую левые охарактеризуют на VI расширенном пленуме как «спорт унижения и идеологического терроризма» (часто инспирируемый «униженными бывшими оппонентами»): а без процессов не бывает и тюремщиков.

Дисциплина по отношению к программе в её изначальной, ясной и точной форме более не соблюдалась; утверждалось, что любую путаницу, проистекающую из отсутствия дисциплины, можно предотвратить путем воссоздание «подлинно большевистских партий» в пробирке. И всем нам известно, чем обернулись эти карикатуры на ленинскую партию под каблуком Сталина. На IV конгрессе мы предупреждали: «Дисциплина может быть гарантирована только путём определения границ, в которых применимы наши методы, путём чёткого определения наших программ и основных тактических резолюций, а также посредством наших организационных мер». На V конгрессе мы повторяли, что бессмысленно лелеять мечты о беспроблемной дисциплине при отсутствии ясности и точности в тех областях, от которых зависит вся дисциплина и организационная однородность; что тщетно предаваться мечтам о единой мировой партии, если преемственность и престиж интернационального органа постоянно подрывается уступками — не только периферии, но и лидерам — «свободы выбора» принципов, определяющих практическое действие, а следовательно, и само действие; и что лицемерно взывать к идее «большевизации», если она не назначает бескомпромиссных целей и неукоснительного соответствия средств этим целям.

Поскольку военной дисциплины всё ещё считалось недостаточно, было откопано новое организационное средство: партии должны быть реорганизованы (всего через пять лет после их основания!) на основе заводской ячейки, рассматриваемой как модель, заимствованная из исторического наследия большевизма. Таким образом, форма должна была решить окончательно революционную проблему силы. Мы отвечали, что формула, подходившая для России до 1917 года и никогда не провозглашавшаяся Лениным как неизменная догма, не может быть механически перенесена на Запад, и что её механическое применение означало бы явный разрыв с принципами, определяющими формирование, а также реальное зарождение и развитие революционной партии. На деле это означало рецидив «лейборизма» (VI расширенный пленум), поскольку марксистская партия не определяется просто социальным составом своих членов, но и направлением, которое она задаёт. Партия более тем жизнеспособна и действенна, чем меньше она позволяет запереть себя в узких и корпоративных горизонтах заводской тюрьмы. Мы показали, как эта «ревизия», преподносимая, как противоядие от бюрократизации, напротив, приведёт к гипертрофии чиновничьего аппарата, поскольку всё, что останется для связи ячейки с ячейкой и завода с заводом, — это как раз… чиновничий аппарат.

Мы расширили вопрос, включив в него гораздо более широкую и общую проблему, которая в 1925-1926 годах вобрала в себя все вопросы, предназначенные для того, чтобы поглотить Российскую партию в ходе её внутренней борьбы; мы заклеймили — пока не стало слишком поздно — неистовую и маниакальную «борьбу с факциональностью»; охоту на ведьм, которая должна была отпраздновать свои вакханалии во время позорной кампании против российских левых в 1926-1928 годах (…) охоту на ведьм, которую большевистская партия в свои славные дни отвергала даже против открытого врага (уничтоженного, если необходимо, но не подвергнутого трусливому акту грязного оскорбления) и которая, распространившись за пределы российского государства, породит сначала отвратительную фигуру государственного обвинителя, затем профессионального доносчика и, наконец, палача. Подобно тому как пролетарская революция щедра, так и контрреволюция каннибальская (слова Маркса). Первым признаком восходящей контрреволюционной «звезды» — признаком, а не причиной — станет свирепый, склизкий, лицемерный каннибализм «ленинской» фразеологии, и никто не будет практиковать его с большим рвением, чем новообращённые рекруты, «перевернувшиеся» меньшевики, кающиеся социал-патриоты и неизбежные «да»-люди, собравшиеся в сгущающейся тьме, — те, кто были «нет»-людьми, или в лучшем случае «может быть»-людьми, в великом свете, который, как мы думали, никогда больше не погаснет.

С этого момента мы должны были развивать ещё более наболевший вопрос о спасении Октябрьской революции в решающем 1926 году. Мы обратились с последним призывом, несмотря на все запреты и угрозы санкций (которые были отнюдь не метафорическими), призывая все партии и их всемирные конгрессы обсудить кризис в Российской партии: «поскольку Русская революция есть первый большой шаг к мировой революции, она также является и нашей революцией, её проблемы — наши проблемы, и каждый член революционного Интернационала имеет не только право, но и обязанность внести свой вклад в её разрешение» (VI расширенный пленум). Мы слишком хорошо знали, что речь идёт о кризисе Коммунистического Интернационала. Затрагивая тему, которую сегодняшние историки перевернули вверх дном (это их работа!), мы напомнили бы, что величие Российской партии заключалось в применении стратегии и тактики, предназначенных для полностью развитых капитализмов, к отсталой стране, в рамках глобального видения Октябрьской революции. Для того чтобы построить прочную основу для борьбы с перелицованным оппортунизмом, Интернационал должен «искать решения стратегических вопросов» (особенно касающихся отношений между победившей диктатурой российского пролетариата и борющимся пролетариатом в остальном мире, между государством и партией, и, что очень важно, между государством и Коммунистическим Интернационалом, а также касающихся огромной дуги мировой революционной стратегии и связанной с ней тактики) — «решения, которые не ограничиваются российским опытом». Мы призывали не к замазыванию трещин, а к радикальному изменению способа действия Интернационала. Не существует совершенной партии, и в случае с Российской партией в 1926 году «субъективная» гарантия от коррупции — неизбежно относительная и неопределённая — в любом случае стала несущественной, поскольку речь шла не о второстепенных вопросах, а о центральных принципиальных вопросах, которые разделяли этот потрясающий орган теоретической и практической борьбы, каким когда-то была партия Красного Октября. Если этот мощный бастион мировой революции страстных послевоенных лет должен быть спасён от надвигающейся угрозы «поворота вправо» — то сейчас или никогда!

Заседание VI расширенного пленума Исполкома в феврале 1926 года ознаменовало конец Коминтерна как Интернациональной Коммунистической Партии. Это было последнее заседание, на котором левые выступили официально. См. Доклад левых об этом заседании в «Comunismo» № 1; см. также Protokoll Erweiterte, etc., Moskau, 17 Februar bis 15 Marz 1926, стр. 122-144, 283-289, 517, 577, 609-611 и passim.

Как левые тщетно призывали на каждом последующем конгрессе, коммунистическое пролетарское движение должно быть перестроено сверху донизу на основе «уроков Октября», а также откровенной и бесстрашной оценки действий Коммунистического Интернационала. Лионские тезисы и сопутствующий им комментарий, представленные расширенному пленуму Исполкома в феврале-марте 1926 года, были призваны довести это до сведения революционной России, находящейся в опасности, как вклад со стороны интернационального движения. Нам заткнули рты и нас разогнали: но даже если наш призыв, наш вклад останется неуслышанным, он остаётся актуальным для нынешних и будущих поколений.

***

Было бы немарксистским искать единственное объяснение катастрофы, которая до сих пор отдаётся эхом, в отклонениях Коминтерна в период с 1922 по 1926 год. Слишком много факторов сошлось воедино, слишком много объективных обстоятельств обеспечили то, что ход истории был — и должен был быть — именно таким, каким он был. Тем не менее действия партии являются объективным элементом и при определённых обстоятельствах — решающим элементом. Признавая истоки оппортунизма, мы говорили на IV расширенном пленуме, не означало и не могло означать принятия оппортунизма как неизбежного, исторически необходимого факта: «даже если экономическая ситуация и перспективы неблагоприятны для нас или относительно неблагоприятны, мы не должны принимать оппортунистические отклонения с покорностью или оправдывать их под предлогом того, что их причины коренятся в объективной ситуации; и если, несмотря ни на что, внутренний кризис всё же происходит», — заявляли мы на IV расширенном пленуме, — «его причины и средства его извлечения должны искаться в другом месте, то есть в работе и политике партии». Любопытное умозаключение: в глазах Интернационала, конгрессы которого в конечном счёте превратились в жалкие судилища, где партии, группы и индивиды привлекались к ответу за трагические неудачи в Европе и мире, все эти поражения объяснялись как продукт «неблагоприятных обстоятельств» и «неблагоприятных ситуаций».

На самом деле нужны были не судилища, а радикальная критическая ревизия, основанная не безличных фактах и направленная на раскрытие бесконечно сложной игры причин и следствий между объективными и субъективными факторами. Эта ревизия показала бы, что, хотя влияние партии на эти объективные факты — рассматриваемые сами по себе, вне коллективного действия — ограничено, тем не менее в нашей власти — даже ценой непопулярности и отсутствия немедленных успехов — сохранить те единственные условия, при которых субъективные факторы смогут влиять на историю и стимулировать её к плодоношению.

Партия была бы ничем, если бы она не являлась — объективно и субъективно, как для своих бойцов, так и для всей массы рабочего класса — той непрерывной направляющей нитью, которая остаётся нетронутой сквозь приливы и отливы переменчивых обстоятельств, или, даже будучи разорванной, остаётся неизменной. Борьба за то, чтобы эта нить не порвалась, борьба за то, чтобы сохранить её нетронутой в долгие годы победоносного сталинизма, борьба за то, чтобы сохранить её и воссоздать вокруг неё Всемирную партию пролетариата — в этом заключается смысл нашей борьбы.

В подобном документе вряд ли можно обойтись без некоторой диспропорции между его различными частями, поскольку ход обсуждения сделал одни пункты и аргументы более полезными, оставив другие, не менее важные, менее заметными. Чтобы, насколько это возможно, завершить размышления группы товарищей, которым эти тезисы принадлежат, со ссылкой на другие известные тексты, хотя и не всем доступные, мы считаем полезным предварить это цитированием нескольких документов, относящиеся к той же линии, которая здесь подтверждается и защищается.

Римские тезисы – утверждены Вторым съездом Коммунистической партии Италии 26 марта 1922 года.

Текст, представленный на съезде, был опубликован: в «Comunista» от 31 декабря 1921 года, № 67; в «Ordine Nuovo» от 3 января 1922 года, № 2; в «Lavoratore» от 5 февраля 1922 года, № 1. 4960; В «Rassegna Comunista» от 30 января 1922 г., № 17. Немногие изменения, внесенные Конгрессом в первый текст, были опубликованы: в «Comunista» от 4 апреля 1922 г., № 95; в «Lavoratore» от 5 апреля 1922 г., № 5014; в «Ordine Nuovo» от 6 апреля 1922 г., № 96; в «Rassegna Comunista» от 31 июля 1922 г., № 26.

Тезисы о тактике Коммунистического Интернационала – Представлены на Четвертом Конгрессе Коммунистического Интернационала. Опубликованы в № 16 «Stato Operaio» от 6 марта 1924 г.

Программа действия Итальянской коммунистической партии – Представлена ​​на Четвертом Конгрессе Коммунистического Интернационала. Опубликована в «Stato Operaio», вышеупомянутом выпуске.

Тезисы и предложения, утвержденные национальной (консультативной) конференцией Итальянской партии в мае 1924 года, опубликованы в «Stato Operaio» 18 марта 1924 года, № 16.

Тезисы о тактике Коммунистического интернационала — представлены на Пятом Всемирном конгрессе. Опубликованы (на французском и немецком языках) в Бюллетене того же конгресса, № 20 от 8 июля 1924 года.

I. – ОБЩИЕ ВОПРОСЫ

1. — Принципы коммунизма

Ключевые доктрины коммунистической партии основаны на марксизме, который в борьбе против оппортунистических отклонений был восстановлен и утверждён в качестве краеугольных камней III Интернационала. Они включают в себя: диалектический материализм как метод осмысления мира и человеческой истории; фундаментальные доктрины, содержащиеся в «Капитале» Маркса, как метод интерпретации современной капиталистической экономики; программные формулировки «Манифеста Коммунистической партии» как исторический и политический план освобождения мирового рабочего класса. Великий победоносный опыт русской революции и деятельность её вождя Ленина, учителя интернационального коммунизма, восстановлением и последующим развитием этой системы принципов и методов. Невозможно быть коммунистом или действовать в рядах Интернационала, если отвергается хотя бы одна из этих частей.

Следовательно, коммунистическая партия отвергает и осуждает доктрины господствующего класса, которые простираются от спиритуалистических и религиозных теорий — идеалистических в философии и реакционных в политике — до позитивистских и вольнодумных разновидностей — антиклерикальных и демократических в политической сфере.

Она также осуждает определённые политические школы, имеющие последователей среди рабочего класса: социал-демократический реформизм, который лелеет мирный переход, без вооружённой борьбы, от капиталистической власти к власти рабочих, взывая к классовому сотрудничеству; синдикализм, который принижает политическую деятельность рабочего класса и необходимость партии как высшего революционного органа; анархизм, который отрицает историческую необходимость государства и диктатуры пролетариата как средства преобразования общественного строя и подавления классовых различий. Коммунистическая партия также выступает против многочисленных проявлений ложной революционности, которые стремятся воскресить эти тенденции, смешивая их с коммунистическими тезисами, — опасность, обозначаемая ныне хорошо известным термином «центризм».

2. — Природа партии

Исторический путь освобождения пролетариата и основание нового общественного строя проистекают из существования классовой борьбы. Всякая классовая борьба есть борьба политическая; то есть она имеет тенденцию завершаться борьбой за завоевание политической власти и контроль над новым государственным организмом. Следовательно, орган, который ведёт классовую борьбу к её окончательной победе, есть политическая партия класса, которая является единственным возможным инструментом сначала революционного восстания, а затем и управления. Из этих простых, но блестящих утверждений Маркса, получивших максимальное развитие у Ленина, вытекает определение партии как организации всех тех, кто осознаёт систему взглядов, в которых заключена историческая задача революционного класса, и кто решил бороться за победу этого класса. Благодаря партии рабочий класс обретает знание пути и волю пройти его. Историческая партия, следовательно, представляет класс на последовательных этапах борьбы, даже если в её рядах объединена лишь большая или меньшая часть класса. Это соответствует тому, как Ленин определил партию на II Всемирном конгрессе.

Концепция партии у Маркса и Ленина находится в резком контрасте с типично оппортунистической концепцией лейбористской или уэбберистской партии, в которую по праву принимаются все индивиды, являющиеся пролетариями по своему социальному положению. В такой партии, даже если она обладает кажущейся численной силой, может, и при определённых условиях будет, преобладать прямое контрреволюционное влияние господствующего класса; класса, представленного диктатурой организаторов и лидеров, которые как индивиды могут происходить как из пролетариата, так и из других классов. Именно поэтому Маркс и Ленин боролись против этой роковой теоретической ошибки и никогда не колебались разрывать ложное пролетарское единство на практике, чтобы обеспечить, даже в периоды, когда социальная активность пролетариата была в упадке, и даже через небольшие политические группы приверженцев революционной программы, преемственность политической функции партии в подготовке к следующим задачам пролетариата. Это единственный возможный способ достичь в будущем концентрации максимально возможной части рабочих вокруг руководства и под знаменем коммунистической партии, способной бороться и побеждать.

Непосредственная организация всех рабочих на экономической основе не может взять на себя политические — то есть революционные — задачи, поскольку обособленные и локальные профессиональные группы чувствуют себя вынужденными удовлетворять лишь частичные требования, возникающие как прямое следствие капиталистической эксплуатации. Только при прямом вмешательстве во главе рабочего класса политической партии, определяемой политической принадлежностью её членов, мы находим прогрессивный синтез этих частных импульсов в общее видение и деятельность, позволяющие индивидам и группам выйти за пределы всякого партикуляризма и принимать трудности и жертвы ради окончательного всеобщего торжества дела рабочего класса. Определение партии как классовой партии рабочего класса имеет для Маркса и Ленина окончательное и историческое значение — а не вульгарно-статистическое и конституционное.

Любая концепция проблем внутри организации, которая ведёт к ошибке лейбористской концепции партии, обнаруживает серьёзное теоретическое отклонение, поскольку она подменяет революционное видение демократическим и придаёт большее значение утопическим схемам создания новых организаций, чем диалектической реальности столкновения сил двух противостоящих классов. Иными словами, она представляет опасность рецидива оппортунизма. Что касается опасностей вырождения революционного движения и средств гарантии необходимой преемственности политической линии в её лидерах и членах, эти опасности не могут быть искоренены организационными формулами. Тем менее возможно устранить их с помощью формулы, гласящей, что только подлинные рабочие могут быть коммунистами, — позиции, опровергаемой нашим собственным опытом подавляющим большинством примеров, касающихся как индивидов, так и партий. Вышеупомянутая гарантия должна искаться в другом месте, если мы не хотим противоречить фундаментальному марксистскому постулату: «революция не есть вопрос организационных форм»; постулату, в котором заключены все завоевания научного социализма по сравнению с первыми бреднями утопизма.

Наше решение текущих проблем, касающихся внутренней организации Интернационала и партии, исходит из этих концепций о природе классовой партии.

3. — Тактика и действия партии

Способ действия партии в ответ на конкретные ситуации, а также её отношения с другими группами, организациями и институтами общества, в котором она действует, составляют её тактику. Общие элементы этого вопроса должны быть определены в соответствии с нашими общими принципами; затем, на второстепенном уровне, возможно установить конкретные нормы действия применительно к различным типам практических проблем и последовательным фазам исторического развития.

Отводя революционной партии её место и её роль в генезисе нового общества, марксистская доктрина даёт самое блестящее из решений вопроса о свободе и детерминизма в деятельности человечества. Однако когда этот вопрос переносится на абстрактного «индивида», он будет продолжать поставлять материал для метафизических измышлений философов господствующего и упадочного класса ещё долгие годы. Марксизм же помещает проблему в правильный свет научного и объективного понимания общества и истории. Идея о том, что индивид — и даже один-единственный индивид — может воздействовать на внешний мир и формировать его по своему желанию, как будто сила инициативы имеет некое божественное происхождение, находится на расстоянии миллионов миль от нашего воззрения. Мы равным образом осуждаем волюнтаристскую концепцию партии, согласно которой небольшая группа людей, сформулировав для себя некое исповедание веры, затем распространяет и навязывает его путём гигантского усилия воли, деятельности и героизма.

С другой стороны, было бы глупой и извращённой концепцией марксизма полагать, что ход истории и революции подчиняется неким незыблемым законам, и что нам остаётся лишь открывать эти законы посредством объективного исследования и пытаться формулировать прогнозы относительно будущего, не предпринимая ничего в области действия; итогом этой фаталистической концепции является упразднение функции партии, а следовательно, и самого её существования.

Марксистский детерминизм не пытается найти решение на полпути между этими двумя подходами, но в своей мощной оригинальности возвышается над обоими. Поскольку он диалектичен и историчен, он отвергает всякий априоризм и не претендует на то, чтобы применять, независимо от исторической эпохи или рассматриваемых человеческих групп, одно абстрактное решение ко всякой проблеме. Если современное развитие наук не позволяет провести полное исследование того, что побуждает индивида к действию, начиная с физических и биологических фактов и приходя к науке о психологической деятельности, тем не менее возможно разрешить проблему в области социологии, применяя к ней, подобно Марксу, методы исследования, соответствующие экспериментальной и позитивной науке, полностью унаследованные социализмом и совершенно отличные от мнимоматериалистической и позитивистской философии, принятой в ходе исторического продвижения буржуазного класса. Принимая рационально во внимание взаимные влияния между индивидами, посредством критического изучения экономики и истории, расчистив почву от всех предрассудков, содержащихся в традиционных идеологиях, мы можем в известном смысле устранить неопределённость из процессов, действующих внутри каждого индивида. Исходя из этого, марксизм смог установить идеологическую систему, которая является не неизменным и застывшим евангелием, а живым инструментом, позволяющим отслеживать и распознавать законы исторического процесса. Посредством экономического детерминизма, открытого Марксом и образующего основу этой системы, изучение экономических форм и отношений, а также развитие технических средств производства дают нам объективную платформу для обоснованных высказываний о законах социальной жизни и, в известной степени, для предсказаний её последующего развития. Зафиксировав это, мы должны подчеркнуть, что окончательное решение не означает, что, найдя универсальный ключ, мы можем позволить экономическим явлениям следовать своему имманентному закону, и что предсказуемый и установленный ряд политических фактов неизбежно произойдёт.

Несомненно, наша критика равносильна полному и окончательному лишению всякого смысле целей и перспектив отдельных индивидов в исторических событиях, даже когда такие индивиды рассматриваются как главные действующие лица исторических деяний, хотя это не вполне применимо к их действиям. Однако это не означает, что коллективный организм, каковым является классовая партия, не мог бы и не должен был бы проявлять собственную инициативу или иметь собственную волю. Решение, к которому мы приходим, бесчисленное множество раз выражено в наших основополагающих тезисах.

Человечество, и его наиболее мощные группировки, такие как классы, партии и государства, двигались до сих пор почти как игрушки в руках экономических законов, остававшихся им почти полностью неизвестными. Эти группировки одновременно не обладали теоретическим сознанием экономического процесса и возможностью управлять и контролировать его. Однако для класса, выступающего в нынешнюю историческую эпоху, — пролетариата, — и для политических группировок, которые неизбежно из него проистекают — партии и государства, — проблема видоизменяется. Ибо пролетариат есть первый класс, который не побуждается основывать своё восхождение к власти на закреплении социальных привилегий и классовых различий, первый, который не подчиняет и не эксплуатирует новый класс, в то же время будучи первым, кому удаётся сформировать доктрину социального и исторического развития экономики — иными словами, марксистский коммунизм.

Итак, впервые класс борется за уничтожение классов вообще и за уничтожение частной собственности на средства производства вообще, а не за одно лишь преобразование социальных форм собственности.

Программа пролетариата, наряду с его освобождением от нынешних господствующих и привилегированных классов, есть освобождение человеческого коллектива от зависимости от законов экономики, которые, будучи познанными, могут быть подчинены в рамках экономики, наконец-то рациональной и научной и подлежащей непосредственному вмешательству Человека. Именно это имел в виду Энгельс, когда писал, что пролетарская революция знаменует скачок из царства необходимости в царство свободы.

Это не означает, что мы воскрешаем иллюзорный миф индивидуализма, который желает освободить человеческое «эго» от внешних влияний, тем более что эти влияния становятся всё более сложными, а жизнь индивида — всё более неотъемлимой частью коллективной жизни. Напротив, параметры проблемы меняются: воля и свобода приписываются классу, классу, которому суждено стать самим единым человеческим объединением, объединением, которому однажды предстоит бороться с враждебными силами внешнего физического мира в одиночку.

В то время как лишь пролетарское человечество (всё ещё будущее для нас) будет свободным и способным к обладанию волей, — что не является сентиментальной иллюзией, но способностью организовывать и управлять экономикой в самом широком смысле слова; и хотя верно, что сегодня пролетарский класс всё ещё имеет сферу своей деятельности, определяемую внешними по отношению к нему влияниями (хотя и в меньшей степени, чем другие классы), — органом, в котором, напротив, суммируется вся полнота волюнтативных возможностей и инициативы во всех областях деятельности, является политическая партия. Однако не любая партия, а партия пролетарского класса, коммунистическая партия, связанная как неразрывной нитью с конечными целями в будущем. Воля партии, а также её сознание и теоретическое знание являются функциями, носящие исключительно коллективный характер. Марксизм объясняет, что сами лидеры в партии получают свои функции потому, что они рассматриваются как инструменты и исполнители, наилучшим образом проявляющие способность понимать и объяснять факты, а также вести и направлять действие, причём такие способности сохраняют своё происхождение в существовании и характере коллективного органа. Посредством этих соображений марксистская концепция партии и её деятельности, как мы уже заявили, избегает фатализма, который побуждал бы нас оставаться пассивными зрителями явлений, в которые не чувствуется возможным никакое непосредственное вмешательство.

Равным образом она отвергает всякую волюнтаристскую концепцию, касающуюся индивидов, согласно которой качества теоретической подготовки, сила воли и дух самопожертвования — короче говоря, особый тип морального облика и необходимый уровень «чистоты» — устанавливают требуемые стандарты для каждого отдельного бойца партии без исключения, сводя последних к элите, отличной от остальных элементов, составляющих рабочий класс, и стоящей выше их. Фаталистическая и пассивистская ошибка, хотя она и не обязательно ведёт к отрицанию функции и полезности партии, по меньшей мере, безусловно, привела бы к приспособлению партии к пролетарскому классу, понимаемому лишь в статистическом и экономическом смысле. Мы можем обобщить выводы, затронутые в предыдущих тезисах, как осуждение лейбористской концепции, так и концепции элиты интеллектуального и морального свойства. Обе эти тенденции являются отклонениями от марксизма, которые в конечном счёте сходятся на скользком пути к оппортунизму.

При разрешении общего вопроса о тактике на том же основании, что и вопрос и природе партии, марксистское решение должно отличаться как от того доктринального отчуждения от реальности классовой борьбы, которое довольствуется абстрактными умствованиями, отрицая конкретную деятельность, так и от сентиментального эстетизма, который стремится с шумными жестами и героическими позами крошечных меньшинств вызвать к жизни новые ситуации и исторические движения. Оно также должно отличаться от оппортунизма, который пренебрегает связью с принципами, то есть с общим горизонтом движения, и, имея в виду лишь непосредственный и кажущийся успех, довольствуется требованием изолированных и ограниченных уступок, не заботясь о том, противоречат ли они необходимости подготовки к высшим завоеваниям рабочего класса. Ошибка анархистской политики проистекает как из доктринальной стерильности, из неспособности постичь диалектические стадии реального исторического развития, так и из волюнтаристских иллюзий, которые лелеют смутную надежду ускорить общественные процессы силой примера и жертв, приносимых одним или многими. Ошибка социал-демократической политики проистекает как из ложной концепции марксизма, полагающей, что революция будет медленно созревать сама собой, без революционного восстания, сознательно предпринятого пролетариатом, так и из волюнтаристского прагматизма, который, не будучи способен отказаться от немедленных результатов своих повседневных инициатив и вмешательств, рад бороться за цели, представляющие лишь поверхностный интерес для пролетарских групп. Ибо, будучи однажды достигнутыми, эти цели становятся лишь частью игры по сохранению господствующего класса, а не служат подготовкой к победе пролетариата: таковы частичные реформы, уступки и преимущества, как политические, так и экономические, получаемые от хозяев и буржуазного государства.

Искусственное внедрение в классовое движение теоретических предписаний «современной» волюнтаристской и прагматистской философии (Бергсон, Джентиле, Кроче), коренящейся в идеализме, может лишь подготовить почву для оппортунистического утверждения новых волн реформизма. Эту позицию нельзя выдавать за реакцию на реформизм лишь на том основании, что она демонстрирует поверхностную приверженность буржуазному позитивизму.

Партия не может и не должна ограничивать свою деятельность ни сохранением чистоты теоретических принципов и организационного коллектива, ни достижением непосредственных успехов и численной популярности любой ценой. Во все времена и во всех ситуациях эта деятельность должна включать в себя следующие три пункта:

а) защиту и разъяснение основных программных постулатов в свете возникающих новых фактов, то есть теоретического сознания рабочего класса;

б) обеспечение преемственности организационного единства и эффективности партии и её защиту от заражения посторонними влияниями, враждебными революционным интересам пролетариата;

в) активное участие во всех борьбах рабочего класса, включая те, что проистекают из частных и ограниченных интересов, чтобы поощрять их развитие, но постоянно подчёркивая их связь с конечными революционными целями и представляя завоевания классовой борьбы как мост к предстоящим необходимым борьбам, разоблачая опасность удовлетворения частичными достижениями как если бы они были самоцелью, которую можно обменять на условия пролетарской классной деятельности и боеспособности, такие как автономия и независимость её идеологии и её собственных организаций, и в первую очередь партии.

Высшая цель этой сложной партийной деятельности — создание субъективных условий для готовности пролетариата, чтобы он был в состоянии воспользоваться революционными возможностями, как только история предоставит их, и чтобы он вышел из борьбы победителем, а не побеждённым.

Всё это является отправной точкой для ответа на вопросы об отношениях между партией и пролетарскими массами, партией и другими политическими партиями, а также пролетариатом и другими общественными классами. Мы должны считать следующую тактическую формулировку ошибочной: все истинные коммунистические партии должны во всех ситуациях быть массовыми партиями, то есть всегда быть организациями с огромным членством и очень широким влиянием на пролетариат, по крайней мере превышающим влияние других самозваных рабочих партий. Такое предложение является карикатурой на практический, уместный в высшей степени подходящий лозунг Ленина 1921 года, а именно: для завоевания власти недостаточно сформировать «подлинные» коммунистические партии и бросить их в наступательную борьбу, поскольку необходимы многочисленные партии с преобладающим влиянием на пролетариат. Иными словами, перед завоеванием власти и в период, предшествующий ему, партия должна иметь массы на своей стороне; должна прежде всего завоевать массы. Такая формулировка становится довольно опасной, когда используется в сочетании с понятием большинства масс, поскольку она располагает — у «буквоедских» ленинцев, как в прошлом, так и в настоящем, — к опасности социал-демократической интерпретации теории и тактики; ибо она, хотя и выражает совершенно правильную мысль о том, что следует избегать опасной практики безрассудных действий с недостаточными силами или когда момент не созрел, неопределённость в вопросе о том, как измеряется большинство — то есть в партиях, профсоюзах или других органах, — порождает противоположную опасность: уклонения от действий, когда они возможны и уместны, то есть в те моменты, когда требуется истинно «ленинская» решимость и инициатива.

Формула, гласящая, что партия должна иметь массы на своей стороне накануне борьбы, стала ныне типично оппортунистической формулой в упрощённой интерпретации сегодняшних псевдоленинистов, когда они утверждают, что партия должна «во всех ситуациях» быть массовой партией. Бывают объективные ситуации, когда соотношение сил неблагоприятно для революции (хотя, возможно, они ближе к революции во времени, чем другие — марксизм учит нас, что историческая эволюция происходит с весьма различной скоростью); в этих ситуациях стремление любой ценой быть партией большинства масс и обладать подавляющим политическим влиянием может быть достигнуто лишь путём отказа от коммунистических принципов и методов и ведения социал-демократической и мелкобуржуазной политики вместо них.

Следует чётко заявить, что в определённых ситуациях — прошлых, настоящих и будущих — большинство пролетариата занимало, занимает и будет занимать нереволюционную позицию, будь то по инерции или в силу сотрудничества с врагом, как то может быть. Тем не менее, несмотря ни на что, пролетариат везде и всегда остаётся потенциально революционным классом, которому доверена революционная контратака; но лишь постольку, поскольку внутри него существует коммунистическая партия и где, никогда не отказываясь от последовательных вмешательств, когда это уместно, эта партия умеет избегать путей, которые, хотя и кажутся наиболее лёгким способом мгновенного завоевания популярности, отвлекли бы её от задачи и тем самым устранили бы существенную точку опоры для обеспечения восстановления пролетариата. На таких диалектических и марксистских основаниях (и никогда — на эстетических и сентиментальных) мы отвергаем звериное выражение оппортунизма, утверждающее, что коммунистическая партия свободна прибегать ко всем средствам и всем методам. Некоторые утверждают, что именно потому, что партия истинно коммунистична, здорова в принципах и организации, она может позволять себе самые акробатические политические манёвры, но это утверждение забывает, что сама партия является одновременно фактором и продуктом исторического развития, а ещё более податливый пролетариат — тем более. Пролетариат будет подвержен влиянию не извилистых оправданий таких «манёвров», предлагаемых партийными лидерами, а реальных результатов, и партия должна уметь предвидеть эти результаты, главным образом используя опыт прошлых ошибок. Не только теоретическими кредо и организационными санкциями партия будет гарантирована от вырождения, но и правильными действиями в области тактики, а также решительными усилиями по блокировке ложных путей с помощью точных и уважаемых правил действия.

В тактической сфере существует другая ошибка, которая явно восходит к классическим оппортунистических позициям, разоблачённым Марксом и Лениным. Она состоит в утверждении, что в случае борьбы между классами и политическими организациями, происходящей вне собственной территории партии, партия должна выбрать сторону, представляющую развитие ситуации, наиболее благоприятное для общего исторического развития, и должна более или менее открыто поддерживать или сливаться с ней. Предлогом для этого служит то, что условия для полной пролетарской революции (которую партия должна начать, когда придёт время) наступят лишь тогда, когда произойдёт достаточное созревание и эволюция политических и социальных форм.

Прежде всего, ошибочны сами предпосылки, лежащие в основе такой политики: типичная схема социальной и политической эволюции, расписанная до мельчайших подробностей как якобы обеспечивающая наилучшую подготовку и окончательному пришествию коммунизма, принадлежит к оппортунистической разновидности «марксизма» и является основой, на которые различные Каутские принялись клеветать на Русскую революцию и современное коммунистическое движение. Невозможно даже в общем виде установить, что наиболее благоприятные условия для плодотворной работы коммунистической партии существуют при определённых типах буржуазного режима, например, при наиболее демократическом. Ибо хотя верно, что реакционные и «правосторонние» меры буржуазных правительств часто препятствовали пролетариату, не менее верно, и фактически происходит гораздо чаще, что либеральная и левосторонняя политика буржуазных правительств также подавляла классовую борьбу и отвлекала рабочий класс от решительных действий. Более точная оценка, подлинно соответствующая марксистскому разрыву с демократическими, эволюционистскими и прогрессистскими чарами, утверждает, что буржуазия пытается и часто преуспевает в чередовании своих методов и партий у власти в соответствии со своими контрреволюционными интересами. Весь наш опыт показывает, что всякий раз, когда пролетариат воодушевляется перипетиями буржуазной политики, оппортунизм торжествует.

Во-вторых, даже если бы было верно, что определённые смены правительства в рамках нынешнего режима облегчают дальнейшее развитие пролетарских действий, существуют явные доказательства того, что это зависело бы от одного конкретного условия: существования партии, которая своевременно предупреждала бы массы о разочаровании, неизбежно следующем за тем, что казалось бы немедленным успехом; и не просто существования партии, но её способности действовать, даже до той борьбы, о которой мы говорим, таким образом, который явно воспринимается пролетариями как автономный, которые следуют за партией не на основе схем, которые было бы удобно принять на официальном уровне, а из-за реалистичного подхода партии. Сталкиваясь с борьбой, не способной завершиться окончательной пролетарской победой, партия не превращает себя в управляющего переходными требованиями и достижениями, не представляющими прямого интереса для класса, который она представляет, и не обменивает свой специфический характер на автономную деятельность на роль подстраховки для всех политических «обновленческих» движений или политических систем и правительств, находящихся под угрозой якобы «худшего правительства».

Требования этой линии действий часто искажаются путём ссылок как на формулировку Маркса о том, что «коммунисты поддерживают всякое движение, направленное против существующих социальных условий», так и на всё учение Ленина, направленное против «детской болезни «левизны» в коммунизме». Умозрительные построения, предпринимаемые на основе этих высказываний Маркса и Ленина в нашем движении, по сути аналогичны тем спекулятивных конструкциям, которые постоянно допускаются ревизионистами и центристами бернштейновского и ненниевского толка, которые во имя Маркса и Ленина издевались над революционным марксизмом.

Мы должны сделать два замечания: во-первых, положения Маркса и Ленина имеют преходящее историческое значение, поскольку в случае Маркса они относятся к добуржуазной Германии, а в случае Ленина, как показано в «Детской болезни «левизны» в коммунизме», — к большевистскому опыту в царской России. Мы не должны основывать решение тактических вопросов в классических условиях, то есть в условиях конфликта пролетариата с полностью развитой капиталистической буржуазией, исключительно на этих основаниях. Во-вторых, поддержка, о которой говорит Маркс и «компромиссы» Ленина (Ленин как великий марксистский диалектик и поборник реальной, а не формальной непримиримости, направленную на неизменную цель, любил «флиртовать» с такими терминами) являются поддержкой и компромиссами с движениями, которые всё ещё вынуждены расчищать себе путь своим восстанием против прошлых общественных формаций, даже если этой противоречит их идеологии и долгосрочным целям их лидеров.

Вмешательство коммунистической партии происходит, таким образом, как вмешательство в условиях гражданской войны, и это объясняет позиции Ленина по крестьянскому и национальному вопросам, во время корниловского мятежа и в сотне других случаев. Помимо этих двух ключевых замечаний, ни ленинская критика инфантилизма, ни какой-либо марксистский текст о гибкости революционной политики никогда не были направлены на подрыв барьера, сознательно воздвигнутого против оппортунизма; определяемого Энгельсом, а затем и Лениным, как «беспринципность» или забвение конечной цели.

Строить коммунистическую тактику формалистическим, а не диалектическим методом означало бы отречение от Маркса и Ленина. Было бы, следовательно, серьёзной ошибкой утверждать, что средства должны соответствовать целям не в силу их исторической и диалектической преемственности в процессе развития, а в зависимости от сходств и аналогий, которые средства и цели могут иметь в определённом и непосредственном смысле, который можно было бы назвать этическим, психологическим и эстетическим. Нет нужды совершать в области тактики ту ошибку, которую анархисты и реформисты совершают в области принципов, для которых представляется абсурдным, что уничтожение классов и государственной власти подготавливается через господство пролетарского класса и его диктатуру, и что отмена всякого социального насилия осуществляется путём применения как наступательного, так и оборонительного революционного насилия; революционного — чтобы свергнуть существующую власть, и консервативного — чтобы поддерживать пролетарскую власть.

И столь же ошибочно было бы утверждать следующее: что революционная партия должна постоянно бороться, не принимая в расчёт силы друзей и врагов; что в случае забастовки, например, коммунист должен всегда настаивать на её продолжении до горького конца; что коммунист должен избегать некоторых средств вроде притворства, хитрости, шпионажа и т. д., поскольку они не особенно благородны или приятны. Марксизм и ленинская критика поверхностного псевдореволюционизма, засоряющего путь пролетариата, состоят в попытках устранить эти глупые и сентиментальные критерии как способы решения проблем тактики. Эта критика является окончательно усвоенной частью опыта коммунистического движения.

Одной из тактических ошибок, которых позволяет избежать эта критика, является следующая: поскольку коммунисты стремятся к политическому разрыву с оппортунистами, мы должны поддерживать отделение от профсоюзов, возглавляемых сторонниками жёлтого Амстердамского интернационала. Это всего лишь полемическая уловка, которая исказила позицию итальянских левых, представив её как основанную на таких понятиях, как «недостойно встречаться с оппортунистическими лидерами лично» и т. д.

Однако эта критика «инфантилизма» не означает, что тактикой должны управлять неопределённость, хаос и произвол, или что «все средства» подходят для достижения наших целей. Утверждать, что гарантия соответствия средств целям заключается в революционной природе, приобретённой партией, и в вкладе, который выдающиеся личности или группы, подкреплённые блестящей традицией, внесут в принятие её решений, является всего лишь немарксистской игрой слов, поскольку она не учитывает обратного воздействия, которое сами средства действия оказывают на партию в диалектической игре причины и следствия, а также того факта, что мы не придаём никакого значения «намерениям», которые диктуют инициативы отдельных лиц или групп; не говоря уже о нашей «подозрительности», без желания кого-либо обидеть, в отношении таких намерений, которую кровавый опыт прошлого не позволяет нам полностью отбросить.

В своей брошюре об инфантилизме Ленин писал, что тактические средства должны выбираться заранее для выполнения конечной революционной цели и управляться ясным историческом видением пролетарской борьбы и её конечной цели. Он показал, что было бы абсурдно отвергать какое-либо тактическое средство только потому, что оно казалось «неприятным» или заслуживало определения «компромисс»; необходимо было вместо этого решить, является ли оно средством, соответствующим конечной цели. Коллективная деятельность партии и Коммунистического Интернационала ставит и будет продолжать ставить эту грандиозную задачу. Если в вопросах теоретических принципов можно сказать, что Маркс и Ленин оставили нам прочное наследие, хотя это не означает, что перед коммунизмом не стоят новые задачи теоретического исследования, то того же нельзя сказать в отношении тактических вопросов, даже после русской революции и опыта первых лет жизни нового Интернационала, который слишком рано лишился Ленина. Вопрос тактики слишком сложен, чтобы быть решённым упрощёнными и сентиментальными ответами «инфантильных», и он требует глубоких кладов от всего интернационального коммунистического движения в свете его старого и нового опыта. Маркс и Ленин не противоречат тому, что мы утверждаем, что для решения этого вопроса должны соблюдаться правила поведения, которые, хотя и не столь жизненно важны и фундаментальны, как принципы, тем не менее обязательны как для членов партии, так и для руководящих органов движения, которые должны прогнозировать различные способы развития ситуаций, чтобы планировать с максимально возможной степенью точности действия партии, когда один из этих гипотетических сценариев приобретёт конкретные очертания.

Ситуации должны быть изучены и поняты до того, как могут быть приняты тактические решения, ибо это служит для движения сигналом того, что настало время для действия, которое уже было в максимально возможной степени предвосхищено; они не должны приводить, по произвольным решениям лидеров, к «импровизациям» и «сюрпризам». Отрицать возможность предварительного определения тактики в её основных контурах — не предсказания ситуаций, что возможно с ещё меньшей степенью уверенности, но предсказания того, что мы должны делать в различных гипотетических сценариях, основанных на развитии объективных ситуаций, — значит отрицать задачу партии и отвергать единственную гарантию, которую мы можем дать, что члены партии и массы в любом случае отреагируют на приказы центра.

В этом смысле партия не является армией и даже не государственным аппаратом, то есть органом, в котором преобладает иерархическая власть и добровольное присоединение ничего не значит; очевидно, что для члена партия всегда остаётся возможность не исполнять приказы, что не влечёт за собой материальных санкций: выход из партии. Хорошая тактика — это такая тактика, которая, в случае изменения ситуации и отсутствия у центра времени на консультации с партией и тем более с массами, не приводит к неожиданным последствиям внутри самой партии и внутри пролетариата, которые могли бы действовать в направлении, противоположном успеху революционной кампании. Искусство предвидеть, как партия отреагирует на приказы, и какие приказы получат хороший отклик, есть искусство революционной тактики: оно может быть доверено лишь коллективному использованию опыта, извлечённого из прошлых действий, обобщённых в явных правилах действия; поручая лидерам выполнение этих задач, бойцы обеспечивают, чтобы эти лидеры не предали своего мандата, и они берут на себя обязательство по существу, а не только по видимости, продуктивно и решительно выполнять приказы движения. Учитывая, что партия совершенствуема, а не совершенна, мы не колеблясь утверждаем, что многое должно быть принесено в жертву ясности и убедительности тактических установок, даже если это предполагает известную схематизацию: если наши тактические схемы рухнут под тяжестью обстоятельств, мы будем исправлять это не путём отступления в оппортунизм и эклектизм; скорее, нам придётся приложить новые усилия, чтобы привести тактику в соответствие с задачами партии. Не только хорошая партия создаёт хорошую тактику, но и хорошая тактика создаёт хорошую партию, а хорошей тактикой может быть только та, которая понятна и принята всеми в своих основах.

По сути, мы выступаем против того, чтобы коллективная работа партии по определению своих тактических установок подавлялась требованиями безусловного подчинения одному человеку, одному комитету или одной конкретной партии Интернационала и её традиционному правящему аппарату.

Деятельность партии приобретает стратегический аспект в решающие моменты борьбы за власть, когда она принимает по существу военный характер. В предшествующих ситуациях действие партии, однако, не ограничивается её чисто идеологическими, пропагандистскими и организационными функциями, но состоит, как мы уже указывали, в активном участии в отдельных борьбах, инициируемых пролетариатом. В силу этого система тактических установок должна быть построена с точной целью установить, при каких условиях вмешательство партии и её деятельность в рамках таких движений, её агитация в самой сердцевине пролетарской борьбы соединяются с конечной революционной целью, одновременно гарантируя успешное продвижение идеологической, организационной и тактической подготовки.

В следующей части мы рассмотрим отдельные проблемы и исследуем, как наша разработка конкретных норм коммунистической деятельности соотносится с нынешним этапом развития революционного движения.

II. – ИНТЕРНАЦИОНАЛЬНЫЕ ВОПРОСЫ

1. — Образование III Интернационала

Кризис II Интернационала, вызванный мировой войной, с образованием Коммунистического Интернационала был полностью и окончательно разрешён в отношении восстановления революционной доктрины, тогда как с организационной и тактической точек зрения, несмотря на то, что образование Коминтерна, безусловно, составляет огромную историческую победу, кризис пролетарского движения не был разрешён в той же мере.

Фундаментальным фактором образования нового Интернационала была Русская революция — первая славная победа мирового пролетариата. Однако, в силу социальных условий России, русская революция не дала общего исторического образца для революций в других странах в тактическом отношении. В ней, в переходе от феодально-самодержавной власти к диктатуре пролетариата, не было эпохи политического господства буржуазного класса, организованного в собственном исключительном и стабильном государственном аппарате.

Именно по этой причине историческое подтверждение концепций марксисткой программы в русской революции имело столь огромное значение и столь большую пользу в разгроме социал-демократического ревизионизма в области принципов. Однако в организационной сфере борьба против II Интернационала — неотъемлимая часть борьбы против мирового капитализма — не встретила столь же решительного успеха, и было совершенно множество ошибок, которые привели к тому, что коммунистические партии оказались не столь эффективными, как позволили бы объективные условия.

То же самое следует сказать и в области тактики, где многие проблемы не были решены и до сих пор не решены должным образом в той сфере, где фигурируют: буржуазия, современное буржуазное парламентское государство с исторически стабильным аппаратом, пролетариат; и коммунистические партии не всегда извлекали всё, что могли, из пролетарского наступления на капитализм и из ликвидации социал-демократических партий, то есть политических органов контрреволюционной буржуазии.

2. — Мировое экономическое и политическое положение

Международная ситуация сегодня представляется менее благоприятной для пролетариата, чем в непосредственные послевоенные годы. С экономической точки зрения мы являемся свидетелями частичной рестабилизации капитализма. Однако мы понимаем эту стабилизацию лишь в том смысле, что определённые части экономической структуры были стабилизированы, а не в том смысле, что возникло положение, исключающее возможность новых потрясений даже в ближайшем будущем.

Всё ещё существует отчётливый капиталистический кризис, и его окончательное ухудшение неизбежно. В политической сфере мы наблюдаем ослабление революционного движения почти во всех передовых странах, чему противостоит, к счастью, укрепление Советской России и борьба колониальных народов против капиталистических держав.

Однако такая ситуация представляет двойную опасность. Во-первых, следуя ошибочному методу ситуационизма, возникает определённая тенденция к меньшевизму в оценке проблем пролетарского действия. Во-вторых, если давление подлинных классовых действий ослабевает, условия, которые Ленин считал необходимыми для правильного применения тактики в национальном и крестьянском вопросах, рискуют быть неправильно применены в рамках общей политики Коминтерна.

За послевоенным пролетарским наступлением последовало наступление работодателей на пролетарские позиции, на которое Коминтерн ответил лозунгом Единого Фронта. Затем возникла проблема роста в различных странах демократическо-пацифистских ситуаций, которую товарищ Троцкий справедливо заклеймил как представляющую опасность вырождения для нашего движения. Мы должны избегать всех интерпретаций ситуаций, которые представляют как жизненно важный вопрос для пролетариата борьбу между двумя частями буржуазии, правой и левой, и слишком строгое отождествление их с социально различными группами.

Правильная интерпретация состоит в том, что господствующий класс обладает несколькими правительственными методами, которые по существу сводятся к двум: реакционно-фашистскому методу и либерально-демократическому методу.

Исходя из анализа экономики, тезисы Ленина уже надёжно доказали, что наиболее современные слои буржуазии стремятся унифицировать не только производственный механизм, но и свои политические защиты в наиболее решительные формы.

Поэтому ложно утверждать, что в качестве общего правила путь к коммунизму должен проходить через стадию левобуржуазного правительства. Если тем не менее такой случай возник, условием для пролетарской победы была бы тактика партии, направленная на разоблачение иллюзий, порождаемых приходом такого левого правительства, и на непрерывную оппозицию, даже в периоды реакции, политическим демократическим формациям.

3. — Метод работы Интернационала

Одной из важнейших задач Коммунистического Интернационала было рассеяние недоверия пролетариата к политическому действию, возникшего в результате парламентских извращений оппортунизма.

Марксизм не интерпретирует политику как искусство использования хитроумных приёмов в парламентских и демократических интригах, применяемых всеми партиями для достижения своих особых целей. Пролетарская политика отвергает буржуазный метод политики и предвосхищает более высокие формы отношений, завершающиеся искусством революционного восстания. Это отвержение, которое мы не будем здесь подробно теоретически обосновывать, является жизненно важным условием как для эффективной связи революционного пролетариата с его коммунистическим руководством, так и для обеспечения эффективного отбора кадров для последнего.

Методы работы Интернационала противоречат этой революционной необходимости. В отношениях между различными органами коммунистического движения часто берёт верх двуличная политика, и подчинение теоретического обоснования случайным мотивам, а также система договоров и пактов между лицами, которые не должным образом отражают отношения между партиями и массами, привели к горьким разочарованиям.

Импровизация, сюрпризы и театральные смены декораций — всё это слишком легко входит в крупные и фундаментальные решения Интернационала, дезориентируя как товарищей, так и пролетариат.

Например, большинство внутренних партийных вопросов решается в международных органах и на конгрессах с помощью ряда громоздких договорённостей, которые делают их приемлимыми для различных руководящих групп, но не добавляют ничего полезного к реальному процессу партийного роста.

4. — Организационные вопросы

Во время основания Коминтерна точка зрения о необходимости создания огромное концентрации революционных сил имела большой вес, поскольку тогда прогнозировалось, что объективные условия будут развиваться гораздо быстрее, чем они развивались. Тем не менее, оглядываясь назад, мы можем видеть, что было бы предпочтительнее установить более строгие организационные критерии. Формированию партий и завоеванию масс не способствовали ни уступки анархистским и синдикалистским группам, ни мелкие компромиссы с центристами, допущенные в 21 условии; ни органические слияние с партиями или фракциями партий в результате политического «проникновения», ни терпимость в некоторых странах к сосуществованию двойной коммунистической организации наряду с сочувствующими партии. Лозунг организации партии на основе заводских ячеек, выдвинутый после V конгресса, не достиг своей цели — исправить вопиющие недостатки, единообразно наблюдаемые в различных секциях Интернационала.

Будучи применён как общее правило, особенно в той интерпретации, которую дало ему итальянское руководство, этот лозунг ведёт к серьёзным ошибкам и к отклонению как от марксистского постулата о том, что революция не есть вопрос организационных форм, так и от ленинского тезиса о том, что органическое решение никогда не может быть действительным для всех времён и мест.

Для партий, действующих в буржуазных странах со стабильным парламентским режимом, организация на основе заводских ячеек менее пригодна, чем территориальные единицы. Также является теоретической ошибкой утверждать, что партии, организованные на территориальной основе, являются социал-демократическими, тогда как партии, основанные на ячейках, являются подлинно коммунистическими. На практике ячеечный тип организации делает более трудным выполнение задачи партии по объединению пролетариев в товарно-промышленные группы; задачи, которая тем более важна, чем более неблагоприятна ситуация и чем более ограничены возможности пролетарской организации. С предложением организовать партию исключительно на основе заводских ячеек связаны различные недостатки практического характера. В царской России этот вопрос представал в ином контексте: отношения между владельцами промышленности и государством были иными, и обязанность поставить центральный вопрос власти делала корпоративистскую опасность менее острой.

Система заводских ячеек не увеличивает влияния рабочих в партии, поскольку ключевые звенья сети состоят из нерабочих и бывших рабочих элементов, составляющих официальных партийный аппарат. Учитывая ошибочные методы работы Интернационала, лозунг «большевизации» с организационной точки зрения проявляется как педантичное и неадекватное применение российского опыта, которое во многих странах уже вызвало, хотя и не преднамеренно, паралич спонтанных инициатив и пролетарских классовых энергий посредством аппарата, отбор и функции которого по большей части искусственны.

Сохранение организации партии на территориальной основе не означает необходимости отказываться от партийных органов на заводах: там должны существовать коммунистические группы, связанные с партией и подчинённые партийной дисциплине, чтобы составлять её профсоюзную основу. Этот метод устанавливает гораздо лучшую связь с массами и делает основную организацию партии менее заметной.

5. — Дисциплина и фракции

Другим аспектом лозунга «большевизации» является возложение гарантии эффективности партии на централизованную дисциплину и строгий запрет фракционности.

Высшей инстанцией для всех спорных вопросов является международный центральный орган, причём гегемония приписывается, если не иерархически, то по крайней мере политически, Российской коммунистической партии.

Такая гарантия на самом деле не существует, и весь подход к проблеме неадекватен. Дело в том, что распространение фракционности внутри Интернационала не было предотвратлено, но, напротив, поощрялось к принятию замаскированных и лицемерных форм. Кроме того, с исторической точки зрения, преодоления фракций в Российской партии не было целесообразным или магическим рецептом, применённым на основании устава, но было результатом и выражением здорового подхода к вопросам доктрины и политического действия.

Решение не заключается в бесполезном усилении иерархического авторитаризма, чьё первоначальное инвестирование отсутствует как из-за неполноты исторического опыта России, сколь бы впечатляющим он ни был, так и потому, что даже внутри Старой гвардии, хранительницы большевистских традиций, разногласия разрешались способами которые нельзя априори считать наилучшими. Но решение не заключается и в систематическом применении принципов формальной демократии, который для марксизма не имеют иной функции, кроме как организационных практик, которые могут быть иногда удобны.

Коммунистические партии должны достичь органического централизма, который, включая максимально возможные консультации с низовыми органами, обеспечивает спонтанное устранение любой группировки, начинающей выделяться. Это не может быть достигнуто с помощью формальных и механических предписаний иерархии, но, как говорит Ленин, с помощью правильной революционной политики.

Подавление факционализма не является фундаментальным аспектом эволюции партии, хотя предотвращение её — является.

Поскольку бесплодно и абсурдно, не говоря уже о крайней опасности, утверждать, что партия и Интернационал каким-то таинственным образом застрахованы от любого рецидива или тенденции к рецидиву оппортунизма, который мог бы столь же зависеть от изменяющихся обстоятельств или от разыгрывания остаточных социал-демократических традиций, то мы должны признать, что всякое различие во мнениях, не сводимое к случаям совести или личного пораженчества, могло бы развить полезную функцию в разрешении наших проблем и послужить защите партии и пролетариата в целом от риска серьёзной опасности.

Если эти опасности обостряются, то размежевание неизбежно, но полезно примет форму фракционности, и это может привести к расколам; однако не по ребяческой причине отсутствия репрессивной энергии у лидеров, а лишь в ужасной гипотезе, что партия потерпит неудачу и станет повержена контрреволюционным влиянием.

Мы имеем пример ошибочного метода в искусственных решениях, применённых к бедственному положению германской партии после оппортунистического кризиса 1923 года, когда, в то время как эти ухищрения не смогли устранить фракционность, они в то же время препятствовали спонтанному определению в рядах высокоразвитого германского пролетариата правильного классового и революционного ответа на вырождение партии.

Исторически опасность буржуазного влияния на классовую партию проявляется не как организация фракций, но скорее как проницательное проникновение, которое разжигает унитарную демагогию и действует как диктатура сверху, обездвиживая инициативы пролетарского авангарда.

Выявление и устранение такого пораженческого фактора достигается не путём постановки вопроса о дисциплине против фракционных инициатив, но скорее путём умения ориентировать партию и пролетариат против такой коварной опасности, когда она принимает вид не только доктринальной ревизии, но и явного предложения важного политического манёвра с антиклассовыми последствиями.

Один из негативных последствий так называемой большевизации стала замена сознательной и всесторонней политической проработки внутри партии, соответствующий значительному прогрессу в направлении действительно компактного централизма, поверхностной и шумной агитацией за механистические формулы единства ради единства и дисциплины ради дисциплины.

Следствием этого метода является нанесение ущерба как партии, так и пролетариату и задержка достижения «истинной» коммунистической партии. Этот метод, применённый в нескольких секциях Интернационала, сам по себе является серьёзным признаком латентного оппортунизма. В настоящее время, по-видимому, не существует никакой международной левой оппозиции внутри Коминтерна, но если упомянутые неблагоприятные факторы ухудшатся, формирование такой оппозиции будет одновременно и революционной необходимостью, и спонтанным рефлексом на ситуацию.

6. — Тактические вопросы вплоть до V конгресса

При решении тактических проблем, поставленных ранее упомянутыми международными ситуациями, были допущены ошибочные решения. Как и аналогичные ошибки в организационной сфере, они проистекают из утверждения, что всё может быть выведено из проблем, ранее стоявших перед Российской коммунистической партией.

Тактика Единого фронта не должна интерпретироваться как политическая коалиция с другими так называемыми рабочими партиями, но как использование непосредственных требований в конкретных для увеличения влияния коммунистической партии на массы без ущерба для её автономной позиции.

Основу Единого фронта следует, значит, искать в пролетарских организациях, в которые рабочие вступают в силу своего социального положения и независимо от своих политических убеждений или принадлежности к организованной партии. Причина здесь двоякая: во-первых, коммунистам ничто не мешает критиковать другие партии или постепенно вербовать в ряды коммунистической партии новых членов, которые ранее зависели от этих других партий; а во-вторых, это гарантирует, что массы поймут партию, когда она в конечном счёте призовёт их мобилизоваться под её программой и под её исключительным руководством.

Опыт бесчисленное множество раз показывал нам, что единственный способ обеспечить революционное применение единого фронта заключается в отказе от политических коалиций, будь то постоянных или временных, а также от комитетов, включающих представителей различных политических партий как средств руководства борьбой; также не должно быть никаких переговоров, предложений о совместных действиях или открытых писем другим партиям со стороны коммунистической партии.

Практический опыт доказал, насколько бесплодны эти методы, и даже любой первоначальный эффект был дискредитирован злоупотреблениями, которым они подвергались.

Политический единый фронт, основанный на центральном требовании захвата государства, становится тактикой «рабочего правительства». Здесь мы имеем не только ошибочную тактику, но и вопиющее противоречие принципам коммунизма. Как только партия выдвигает призыв к взятию власти пролетариатом через представительные органы буржуазного государственного аппарата, или даже просто воздерживается от явного осуждения такой возможности, она отказывается и отвергает коммунистическую программу не только перед лицом пролетарской идеологии со всеми своими неизбежными пагубными последствиями, но и потому, что сама партия устанавливала и аккредитовала бы эту идеологическую формулировку. Пересмотр этой тактики, предпринятый на V конгрессе после поражения в Германии, не оказался удовлетворительным, и последние события в области тактического экспериментирования оправдывают призыву к отказу даже от самого выражения: «рабочее правительство».

Что касается центральной проблемы государства, партия должна выдвигать призыв к диктатуре пролетариата и только к ней. Не существует никакого другого «Рабочего правительства».

Лозунг «Рабочее правительство» ведёт к оппортунизму, и только к оппортунизму, то есть к поддержке или участию в самозваных «пролетарских» правительствах буржуазного класса.

Ничто из этого не противоречит лозунгу «Вся власть Советам» и советским органам (представительным органам, избираемым рабочими), даже когда в них преобладают оппортунистические партии. Оппортунистические партии выступают против взятия власти пролетарскими организациями, поскольку это и есть именно пролетарская диктатура (исключение нерабочих из выборных органов и власти), которую одна только коммунистическая партия сможет осуществить.

Достаточно сказать, что у формулы диктатуры пролетариата есть один и только один синоним: «правительство коммунистической партии».

7. — Вопрос о «новой тактике»

Единый фронт и рабочее правительство оправдывались на следующих основаниях: что одних лишь коммунистических партий недостаточно для достижения победы, поскольку необходимо завоевать массы, а для завоевания масс необходимо бороться с влиянием социал-демократов на том поле требований, которые понятны всем рабочим.

Сегодня сделан второй шаг, и поставлен опасный вопрос: чтобы обеспечить нашу победу, говорят они, мы должны сначала обеспечить, чтобы буржуазия управляла толерантно и уступчиво, или чтобы классы, промежуточные между буржуазией и пролетариатом, управляли, позволяя нам делать приготовления. Эта последняя позиция, допуская возможность правительства, происходящего из средних классов, опускается до полной ревизии доктрины Маркса и равносильна контрреволюционной платформе реформизма.

Первая позиция направлена на то, чтобы ссылаться исключительно на объективную полезность условий, поскольку они позволяют лучше проводить пропаганду, агитацию и организацию. Но, как мы уже указывали в отношении конкретных ситуаций, обе одинаково опасны.

Всё приводит нас к предсказанию, что либерализм и буржуазная демократия, будь то в антитезе или в синтезе с «фашистским» методом, будут эволюционировать таким образом, чтобы исключить коммунистическую партию из своих юридических гарантий — какой бы малой ни была их ценность — поскольку она ставит себя вне их, отрицая эти гарантии в своей программе. Такая эволюция никоим образом не противоречит принципам буржуазной демократии и, во всяком случае, имеет реальные прецеденты в работе всех так называемых левых правительств и, например, в программе итальянского Авентинского парламента. Любая «свобода», предоставленная пролетариату, будет означать существенно большую свободу для контрреволюционных агентов агитировать и организовываться в его рядах. Единственная свобода для пролетариата заключается в его диктатуре.

Мы уже упоминали, что даже если левое правительство создаст условия, которые мы найдём полезными, они смогут быть использованы только в том случае, если партия последовательно придерживалась чётко автономных позиций. Дело не в том, чтобы приписывать буржуазии дьявольскую хитрость, но в том, чтобы сохранять уверенность — без которой невозможно называть себя коммунистом! — что во время решающей борьбы завоевания пролетариата столкнутся с единым фронтом буржуазных сил, будь то олицетворяемых Гинденбургом, Макдональдом, Муссолини или Носке.

Приучать пролетариат к выискиванию добровольных или невольных сторонников внутри этого буржуазного фронта означало бы вносить фактор поражения, даже если любая внутренняя слабость любой части этого фронта, очевидно, будет фактором победы.

В Германии после избрания Гинденбурга был провозглашён избирательный союз с социал-демократией и другими «республиканскими» партиями, то есть буржуазными партиями, такими как парламентский союз в прусском ландтаге, чтобы избежать правого правительства; во Франции была оказана поддержка Картелю левых на последних муниципальных выборах (клишистская тактика). По причинам, изложенным выше, такие тактические методы могут быть объявлены неприемлемыми. Даже тезисы II конгресса Коммунистического Интернационала о революционном парламентаризме возлагают на коммунистическую партию обязанность действовать на избирательном поле только на основе строго независимых позиций.

Примеры недавней тактики, указанные выше, показывают явную, хотя и неполную, историческую близость к традиционным методам II Интернационала: избирательным блокам и коллаборационизму, которые также оправдывались ссылкой на марксистскую интерпретацию.

Такие методы представляют реальную опасность для принципов и организации Интернационала. Между прочим, ни один международный конгресс не принимал резолюций, которые бы их санкционировали, и это включает тактические тезисы, представленные на V конгрессе.

8. — Профсоюзный вопрос

На глобальном уровне Интернационал последовательно видоизменял свою концепцию отношений между политическими и экономическими организациями. В этом заключается примечательный пример метода, который, вместо того чтобы выводить конкретные действия из принципов, предпочитает импровизировать различные новые теории для оправдания действий, избранных из-за кажущейся лёгкости исполнения и вероятности дать быстрые результаты.

Первоначально Интернационал поддерживал приём профсоюзов в Коммунистический Интернационал, затем он образовал Красный интернационал профсоюзов. Считалось, что, поскольку профсоюзы являются лучшей точкой соприкосновения с массами, каждая коммунистическая партия должна бороться за профсоюзное единство и, следовательно, не создавать свои собственные профсоюзы путём расколов с профсоюзами, возглавляемыми жёлтыми, тем не менее на международном уровне Бюро Амстердамского интернационала должно было рассматриваться и трактоваться не как организация пролетарских масс, а как контрреволюционный политический орган Лиги Наций.

В определённый момент, исходя из соображений, которые были, безусловно, очень важными, но ограничивались главным образом проектом использования левого крыла английского профсоюзного движения, было объявлено, что Красный интернационал профсоюзов следует оставить, чтобы осуществить органическое единство на международном уровне с Амстердамским бюро.

Никакие догадки об изменяющихся обстоятельствах не могут оправдать столь значительный сдвиг в политике, поскольку вопрос об отношениях между международными политическими организациями и профсоюзами является вопросом принципа, поскольку он сводится к вопросу об отношениях между партией и классом для революционной мобилизации.

Внутренние уставные гарантии также не были соблюдены, поскольку это решение было представлено соответствующим международным органам как свершившийся факт.

Сохранение нашего лозунга «Москва против Амстердама» не препятствовало борьбе за профсоюзное единство в каждой стране и не будет препятствовать: на самом деле ликвидация сепаратистских тенденций в профсоюзах (Германия и Италия) стала возможной только благодаря тому, что был учтён аргумент сепаратистов о том, что пролетариату мешают освободиться от влияния Амстердамского интернационала.

С другой стороны, кажущийся энтузиазм, с которым наша партия во Франции придерживалась предложения о всемирном профсоюзном единстве, не помешал ей продемонстрировать абсолютную неспособность на практике решить проблему профсоюзного единства на национальном уровне нераскольническим путём.

Полезность тактики единого фронта на всемирной основе, однако, не исключается, даже с профсоюзными организациями, принадлежащими к Амстердамскому интернационалу.

Левое крыло итальянской партии всегда поддерживало и боролось за пролетарское единство в профсоюзах, и это отличает его от глубоко синдикалистских и волюнтаристских псевдолевых, с которыми боролся Ленин. Более того, левые в Италии придерживаются вполне ленинской концепции проблемы отношений между профсоюзами и заводскими советами. На основе российского опыта и соответствующих тезисов II конгресса левые отвергают серьёзное отклонение от принципа, состоящее в лишении профсоюзов, основанных на добровольном членстве, всякого революционного значения с целью подменить их утопической и реакционной концепцией конституционного аппарата с обязательным членством, органически охватывающего всю территорию системы капиталистического производства. На практике эта ошибка выражается в переоценке роли заводских советов вплоть до фактического бойкота профсоюзов.

9. — Аграрный вопрос

Аграрный вопрос был определён тезисами Ленина на II конгрессе Интернационала. Основной целью этих тезисов было восстановление проблемы сельскохозяйственного производства в её историческом месте в марксистской системе и показать, что в эпоху, когда предпосылки для обобществления предприятий уже созрели в промышленной экономике, они всё ещё отсутствуют в экономике сельскохозяйственной.

Отнюдь не задерживая пролетарскую революцию (которая одна только и создаст эти предпосылки), это положение дел делает проблемы беднейших крестьян неразрешимыми в рамках промышленной экономики и буржуазной власти. Это позволяет пролетариату увязать свою собственную борьбу с освобождением бедного крестьянина от системы эксплуатации помещиками и буржуазией, даже если освобождение крестьян не совпадает с общим изменением сельской производственной экономики.

Крупная земельная собственность, рассматривая в юридическом смысле как таковая, технически состоит из мельчайших производственных предприятий. Когда разрушается юридическая надстройка, которая скрепляет её воедино, мы становимся свидетелями передела земли среди крестьян. В действительности это есть не что иное, как освобождение этих мелких производственных предприятий, уже отделённых от коллективной эксплуатации. Это может произойти только в том случае, если имущественные отношения будут разорваны революционным путём, но главным действующим лицом этого разрыва может быть только промышленный пролетариат. Причина этого в том, что пролетариат, в отличие от крестьянина, является не просто жертвой буржуазных производственных отношений, но историческим продуктом их зрелости, обрекающим его на расчистку пути к новой, иной системе производства. Поэтому пролетариат найдёт драгоценное подкрепление в восстании бедного крестьянина. Существенными элементами тактических выводов Ленина являются, во-первых, фундаментальное различие, которое следует проводить между отношениями пролетариата с крестьянским классом и его отношениями с реакционными средними слоями городской экономики (представленными главным образом социал-демократическими партиями); а во-вторых, окончательный принцип превосходства и гегемонии рабочего класса как руководителя революции.

Крестьянин, таким образом, выступает в момент завоевания власти как революционный фактор, но если во время революции его идеология видоизменяется в отношении старых форм власти и законности, она мало меняется касательно производственных отношений, которые остаются традиционными — изолированные семейные хозяйства, находящиеся во взаимной конкуренции друг с другом. Таким образом, крестьянин всё ещё представляет угрозу для строительства социалистической экономики, и только крупномасштабное развитие производственных мощностей и сельскохозяйственной техники способно заинтересовать его.

На тактическом и организационном уровне безземельный сельскохозяйственный пролетариат (подёнщики) должен, по мнению Ленина, рассматриваться так же, как и остальной пролетариат, и быть включён в те же рамки; политика пролетарского союза с беднейшими крестьянами — работающими в одиночку на своих наделах, на каком бы уровне достатка они не находились — становится политикой простой нейтрализации по отношению к середняку, который характеризуется как одновременно жертва определённых капиталистических отношений и эксплуататор труда. Наконец, зажиточный крестьянин, как правило, является эксплуататором труда и прямым врагом революции.

В области аграрной тактики Интернационал должен избегать тех ошибочных применений, которые уже заметны, например, в политике французской партии, которую влечёт к идее нового типа крестьянской революции, рассматриваемой на том же уровне, что и рабочая революция, или к убеждению, что революционное движение рабочих может быть определено восстанием в деревне, тогда как в действительности реальное соотношение является обратным.

Крестьянин, будучи однажды привлечённым к коммунистической программе и, следовательно, доступным для политической организации, должен стать членом коммунистической партии; это единственный способ бороться с ростом партий, состоящих исключительно из крестьян, неизбежно подверженных контрреволюционным влияниям.

Крестинтерн (Крестьянский интернационал) должен включать крестьянские организации всех стран, характеризуемые, подобно рабочим профсоюзам, тем фактом, что они принимают в качестве членов всех, кто имеет те же непосредственные экономические интересы. Также должны быть отвергнуты тактика политических переговоров, единый фронт и создание фракций в крестьянских партиях — даже с намерением их расколоть.

Эта тактическая норма не противоречит отношениям, установленным между большевиками и эсерами в период гражданской войны, когда уже существовали новые представительные организации пролетариата и крестьян.

10. — Национальный вопрос

Ленин также дал фундаментальное разъяснение теории народных движений в колониальных странах и в некоторых исключительно отсталых странах. Даже если внутреннее экономическое развитие и экспансия иностранного капитала не создали зрелой основы для современной классовой борьбы в этих странах, выдвигаются требования, которые могут быть разрешены только повстанческой борьбой и поражением мирового империализма.

В эпоху борьбы за пролетарскую революцию в метрополиях полная реализация этих двух условий позволит развернуть борьбу, которая, тем не менее, примет на местах аспекты конфликта не классового, а расового и национального.

Основные положения ленинской концепции, тем не менее, остаются таковыми: что мировая борьба будет направляться органами революционного пролетариата, и что местная классовая борьба и независимое развитие местных коммунистических партий должны поощряться и никогда не сдерживаться и не подавляться.

Однако распространение этих соображений на страны, в которых капиталистический режим и буржуазный государственный аппарат установлены уже давно, представляет опасность, поскольку здесь национальный вопрос и патриотическая идеология становятся контрреволюционными средствами и служат лишь для разоружения пролетариата как класса. Такие отклонения появляются, например, в уступках, сделанных Радеком по отношению к германским националистам, боровшимся против межсоюзнической оккупации.

Интернационал должен также потребовать искоренения в Чехословакии любой националистической и дуалистической реакции внутри пролетарских организаций, поскольку обе расы находятся на одном историческом уровне, а их общая экономическая среда полностью развита.

Возводить борьбу национальных меньшинств как таковую на уровень принципа — значит искажать коммунистическую концепцию, поскольку требуются совершенно иные критерии, чтобы различить, предлагают ли такие борьбы революционные возможности или реакционные развития.

11. — Русский вопрос

Новая политическая экономия российского государства, основанная главным образом на речи Ленина 1921 года о продналоге и докладе Троцкого IV Всемирному конгрессу, представляет собой, очевидно, важный вопрос для Коммунистического Интернационала. Учитывая состояние российской экономики и тот факт, что буржуазия остаётся у власти в других странах, марксисты не могли иначе представлять перспективы для развития мировой революции и строительства социалистической экономики.

Серьёзные политические трудности, которые внутренние отношения социальных сил, а также проблемы производственной технологии и внешних отношений создали для российского государства, привели к ряду расхождений внутри Российской коммунистической партии; и действительно прискорбно, что интернациональное коммунистическое движение не нашло способа высказываться по этому вопросу более обоснованно и авторитетно.

В первой дискуссии с Троцким его соображения о внутренней жизни партии и её новом курсе были, безусловно, правильны, и его наблюдения о развитии политической экономии государства также были в целом отчётливо революционными и пролетарскими. Во второй дискуссии он был не менее прав, когда отмечал ошибки Интернационала и показывал, что лучшие традиции большевиков не благоприятствовали тому способу, которым руководили Коминтерном.

Реакция партии на эту внутреннюю дискуссию была неадекватной и надуманной, в силу хорошо известного метода, основанного на антифракционном и, что ещё хуже, антибонапартистском запугивании, не имеющим под собой абсолютно никакой реальной основы. Что касается последней дискуссии, то прежде всего необходимо осознать, что она вращается вокруг проблем интернационального характера, и только потому, что большинство Российской коммунистической партии высказалось по этому вопросу, нет причин, по которым Интернационал не мог бы обсудить и высказаться по нему в свою очередь; вопрос остаётся открытым, даже если он перестал задаваться побеждённой оппозицией.

Как это часто случалось, вопросы процедуры и дисциплины заглушили действительно существенные вопросы. Здесь речь идёт не о защите прав меньшинства, чьи лидеры, по крайней мере, несут совместную ответственность за многочисленные ошибки, совершённые на международном уровне, а скорее о вопросах жизненно важного значения для мирового движения.

Русский вопрос должен быть вынесет на рассмотрение Интернационала для углублённого изучения. При этом необходимо учитывать следующие особенности; сегодня российская экономика состоит, по Ленину, из элементов добуржуазных, буржуазных, государственно-капиталистических и социалистических. Крупная промышленность, контролируемая государством, является социалистической постольку, поскольку она представляет собой производство, организованное политически пролетарским государством и находящееся в его руках. Распределение продуктов, полученных от этой промышленности, осуществляется, однако, в капиталистической форме, а именно через механизм конкурентного свободного рынка.

Нельзя отрицать в принципе, что рабочие будут не только содержаться в менее чем блестящих экономических условиях этой системой (что, по сути, и происходит), даже если они принимают её благодаря приобретённому революционному сознанию, но и что она будет эволюционировать в направлении увеличения извлечения прибавочной стоимости за счёт цен, уплачиваемых рабочим за продовольствие и цен, уплачиваемых государством за свои закупки, а также условий, которые оно получает в концессиях, торговле и во всех своих отношениях с иностранным капитализмом. Поэтому необходимо спросить, увеличиваются или уменьшаются социалистические элементы в российской экономике — проблема, которая также требует учёта степени технической эффективности и того, насколько хорошо организованы государственные отрасли промышленности.

Строительство полного социализма, распространяющегося на производство и распределение, промышленность и сельское хозяйство, невозможно в одной лишь стране, но прогрессивное развитие социалистических элементов в российской экономике может быть достигнуто путём срыва планов контрреволюционеров; поддерживаемых внутри России зажиточными крестьянами, новой буржуазией и мелкой буржуазией, а за пределами страны — империалистическими державами. Будь то такое контрреволюционное планирование примет форму внутренней или внешней агрессии, или прогрессивного саботажа и влияния на российскую социальную и государственную жизнь с целью принудительной инволюции и депролетаризации её основных черт, фундаментальным условием успеха является то, чтобы все партии, принадлежащие к Интернационалу, сотрудничали друг с другом и были в состоянии внести свой вклад.

Прежде всего речь идёт о том, чтобы обеспечить российскому пролетариату и Российской коммунистической партии активную поддержку пролетарского авангарда, особенно в империалистических странах. Необходимо не только предотвращать агрессию и оказывать давление на буржуазные государства в их отношениях с Россией, но, что наиболее важно, российской партии необходимо помогать её братскими партиями в разрешении её проблем. Хотя эти другие партии, и это правда, не обладают непосредственным опытом правительственных проблем, тем не менее они могут помочь их разрешению, действуя как классовый и революционный коэффициент, с опытом, почерпнутым непосредственно из реальной классовой борьбы, происходящей в их соответствующих странах.

Как мы показали выше, внутренние отношения Интернационала не способствуют этой задаче. Поэтому необходимы срочные изменения, чтобы исправить проблемы в области политики, а также в тактической и организационной сферах, которые были обострены «большевизацией».

III. – ИТАЛЬЯНСКИЕ ВОПРОСЫ

1. — Итальянская ситуация

Ошибочными являются оценки итальянской ситуации, приписывающие решающее значение недостаточному развитию промышленного капитализма.

Слабое расширение промышленности в количественном смысле, наряду с её относительно поздним историческим появлением, уравновешивались совокупностью других обстоятельств, которые позволили буржуазии полностью укорениться политически в период Рисорджименто и создать чрезвычайно богатую я сложную традицию государственного управления.

Политические полярности, которые исторически характеризуют противоборствующие партии — такие как старое деление на левых и правых, клерикализм и масонство, демократия и фашизм — не могут быть автоматически отождествлены с социальными различиями, существующими между землевладельцами и капиталистами, а также между крупной и мелкой буржуазией.

Фашистское движение должно пониматься как попытка политически объединить конфликтующие интересы различных буржуазных групп под знаменем контрреволюции. Фашизм, созданный и непосредственно поддерживаемый всеми высшими классами (землевладельцами, промышленниками, торговыми кругами, банкирами, при поддержке традиционного государственного аппарата, монархии, церкви и масонства), преследовал эту цель, мобилизуя элементы из распадающихся средних классов, которые в тесном союзе с буржуазией в целом он сумел направить против пролетариата.

То, что произошло в Италии, не следует интерпретировать как приход к власти новой социальной прослойки, как формирование нового государственного аппарата с новой программой и идеологией, ни как поражение части буржуазии, интересы которой лучше обслуживались бы либеральными и парламентскими методами. Демократы и либералы, Нитти и Джолитти, являются главными действующими лицами фазы контрреволюционной борьбы, которая диалектически связана с фашистской фазой и столь же решающа в осуществлении пролетарского поражения. В самом деле, именно их политика уступок, при соучастии реформистов и максималистов, позволила буржуазии сопротивляться давлению пролетариата и отбить его в послевоенный период демобилизации, в то время, когда каждый компонент господствующего класса не был готов к фронтальному нападению.

Непосредственно поддерживаемый в этот период правительствами, бюрократией, полицией, судебной системой, армией и т. д., фашизм с тех пор полностью заменил старый политический персонал буржуазии. Однако мы не должны позволять себя обманывать этим, и это не должно служить основанием для реабилитации партий и групп, которые были удалены не потому, что они добились лучших условий для рабочего класса, а потому, что на данный момент они выполнили свою антипролетарскую задачу.

2. — Политические позиции коммунистических левых

В то время как описанная выше ситуация складывалась, группа, сформировавшая Коммунистическую партию, исходила из следующих критериев: разрыв с иллюзорными дуализмами буржуазной и парламентской политической сцены и утверждение революционного антагонизма между пролетариатом и буржуазией; пропаганда среди пролетариата, направленная на разрушение иллюзии о том, что средние классы способны создать политический генеральный штаб, взять власть и расчистить путь для пролетарских побед; укрепление в пролетариате веры в его собственную историческую задачу через пропаганду, основанную на ряде оригинальных и автономных критических, политических и тактических позиций, прочно связанных между собой в ходе сменяющих друг друга ситуаций.

Традиция этого политического течения берёт начало в левом крыле Социалистической партии до войны. В то время как на съездах в Реджо-Эмилии (1912) и Анконе (1914) сформировалось большинство, способное бороться как против ошибок реформистов, так и против синдикалистов (которые до тех пор олицетворяли собой пролетарских левых), внутри этого большинства возникла крайне левая фракция, стремившаяся к ещё более радикальным классовым решениям. В этот период были правильно решены важные для рабочего класса проблемы, а именно в вопросах избирательной тактики, связей с профсоюзами, колониальной войны и масонства.

Во время мировой войны практически вся партия выступала против «священного единения», а на последовательных собраниях и съездах (Болонья, май 1915; Рим, февраль 1917; Флоренция, ноябрь 1917; Рим, 1918) её крайне левое крыло, теперь уже чётко выделившееся, защищало следующие ленинские позиции: неприятие национальной обороны и пораженчество; использование военного положения для постановки вопроса о власти; непрекращающаяся борьба против оппортунистических профсоюзных и парламентских лидеров, а также призыв к их исключению из партии.

Сразу после войны «Il Soviet» стал рупором крайне левых и первой газетой, поддержавшей политику русской революции и выступившей против антимарксистских, оппортунистических, синдикалистских и анархистских искажений. Она правильно поставила основные пролетарской диктатуры и задач партии и с самого начала отстаивала необходимость раскола в Социалистической партии.

Эта же группа поддерживала избирательный абсентеизм, но II конгресс Интернационала отклонил её выводы. Однако её абсентеизм не проистекал из антимарксистских теоретических ошибок анархо-синдикалистского типа, как показали её решительные полемики против анархистской прессы. Применение абсентеистской тактики рекомендовалось прежде всего в странах с полностью развитой парламентской демократией, поскольку эта политическая среда создаёт особые препятствия для завоевания масс на правильное понимание слова «диктатура»; трудности, которые, по нашему мнению, продолжают недооцениваться Интернационалом.

Во-вторых, абсентеизм был предложен в то время, когда огромные борьбы приводили в движение ещё более огромные массовые движения (к сожалению, не в случае сегодняшнего дня), а не как тактика, применимая во все времена и во всех местах.

С выборами 1919 года буржуазное правительство Нитти открыло огромных предохранительный клапан для революционного давления и отвлекло пролетарское наступление и внимание партии, используя свою традицию безудержного электорализма. Абсентеизм «Il Soviet» был тогда полностью правильным, поскольку он отвечал истинным причинам последовавшей затем пролетарской катастрофы.

На последующей Болонской конференции (октябрь 1919) только абсентеистское меньшинство правильно поставило вопрос о расколе с реформистами, но оно тщетно пыталось достичь соглашения с частью максималистов по этому вопросу, даже после того, как абсентеизм был отброшен для его достижения. Попытка провалилась, и абсентеистская фракция осталась единственной секцией партии, которая, вплоть до II Всемирного конгресса работала в национальном масштабе над формированием коммунистической партии.

Таким образом, именно эта группа представляла собой спонтанное примыкание, исходя из собственного опыта и традиций, левой части итальянского пролетариата к политике Ленина и большевизма, которые недавно одержали победу в русской революции.

3. — Работа левого руководства партии

В рамках новой коммунистической партии, созданной в Ливорно в январе 1921 года, абсентеисты прилагали все усилия для установления прочных связей с другими группировками внутри партии. Но если для некоторых из этих групп только международные отношения делали необходимый раскол с оппортунистами, то для абсентеистов (которые ради дисциплины сознательно отказались от своих позиций по выборам) и, действительно, для многих других элементов это было потому, что тезисы Интернационала и уроки недавних политических борьб полностью соответствовали друг другу.

В своей работе интерпретация итальянской ситуации и упомянутых выше задач пролетариата вдохновляла партийное руководство. Сейчас, оглядываясь назад, ясно, что задержка с формированием революционной партии (за которую несли ответственность другие группы) сделала последующее пролетарское отступление неизбежным.

Чтобы поставить пролетариат в наилучшее положение во время предстоящих битв, руководство заняло позицию, согласно которой, хотя и следует прилагать величайшие усилия для использования традиционного аппарата Красных организаций, необходимо также предостеречь пролетариат от того, чтобы он рассчитывал на что-либо от максималистов и реформистов, которые зашли бы даже настолько далеко, что приняли бы мирный договор с фашизмом.

С самого своего основания партия защищала принцип профсоюзного единства, выдвинув затем центральный постулат единого фронта, завершившийся формированием Альянса труда. Каково бы ни было мнение о политическом едином фронте, факт остаётся фактом: ситуация в Италии в 1921-1922 годах делала его невозможным; на самом деле партия никогда не получала приглашения на какие-либо заседания, направленные на создание союза партий. Партия не вмешивалась в заседание по созданию профсоюзного альянса, созванного железнодорожниками, потому что не хотела участвовать в манёврах, которые могли бы скомпрометировать сам альянс и которые могли бы быть возложены на партию; однако она заранее показала, что одобряет инициативу, заявив, что все коммунистические рабочие внутри новой организации будут соблюдать её дисциплину.

Определённые контакты между политическими группами в конечном счёте должны были состояться; коммунистическая партия не отказывалась от участия, но они ни к чему не привели, продемонстрировав как их невозможность достижения понимания на почве политических действий, так и пораженчество всех остальных групп. В период отступления руководству удалось сохранить доверие рабочих к собственному классу и повысить политическое сознание авангарда, пересекая традиционные манёвры псевдореволюционных групп и партий внутри пролетариата. Несмотря на усилия партии, лишь позднее, в августе 1922 года, состоялась всеобщая мобилизация; но пролетарское поражение было неизбежно, и с тех пор фашизм, открыто поддерживаемый в своих насильственных кампаниях силами откровенно либерально-демократического государства, стал хозяином страны. Последовавший затем «Марш на Рим» лишь придал господству фашизма формальную легитимацию.

Даже сейчас, несмотря на снижение пролетарской активности, влияние партии всё ещё преобладало над максималистами и реформистами, о чём свидетельствуют результаты выборов 1921 года и широкие консультации, проведённые в рамках Конфедерации труда.

4. — Отношения между итальянскими левыми и Коммунистическим Интернационалом

Римский конгресс, состоявшийся в марте 1922, кристаллизовал теоретическое расхождение между итальянскими левыми и большинством Интернационала. Это было расхождение, которое уже выражалось ранее, довольно неудачно, нашими делегациями на III Всемирном конгрессе и на расширенном пленуме Исполкома в феврале 1922 года, где, особенно в первом случае, были допущены некоторые ошибки инфантилистского толка. Римские тезисы должны были стать счастливым теоретическим и политическим устранением опасности левооппортунистического уклона в Итальянской партии.

Что касается партийной практики, единственным расхождением с Интернационалом был вопрос о тактике по отношению к максималистам, но эти расхождения, по-видимому, были разрешены унитарными результатами, которые вышли из социалистического конгресса в октябре 1921 года.

Римские тезисы были приняты как вклад партии в процесс принятия решений Интернационала, а не как немедленная линия действий; это было подтверждено партийной дирекцией на расширенном пленуме Исполкома в 1922 году, и мы не вступали в теоретические дебаты именно из дисциплины по отношению к Интернационалу и его запрету на это.

В августе 1922 года, однако, Интернационал интерпретировал различные факторы иначе, чем партийная дирекция, но посчитал, что итальянская ситуация была нестабильной в смысле ослабления сопротивления государства, и подумал об укреплении партии на основе слияния с максималистами, считая решающим фактором не уроки, извлечённые во время широкой забастовочной акции в августе, а раскол между максималистами и унитариями.

Именно с этого момента две политические линии расходятся окончательно. На IV Всемирном конгрессе в декабре 1922 года старая дирекция выступила против тезисов большинства и, вернувшись в Италию, делегаты передали вопрос в Комиссию по слиянию, единогласно отказавшись брать на себя какую-либо ответственность за решение, хотя, конечно, сохранив свои административные функции.

Затем последовали аресты в феврале 1923 года и большое наступление на партию; наконец, во время заседания расширенного пленума Исполкома в июне 1923 года старый исполнительный орган был смещён и полностью заменён, и несколько партийных лидеров просто ушли в отставку как логическое следствие. В мае 1924 года партийная консультативная конференция всё ещё давала левым подавляющее большинство над центром и правыми, и, таким образом, они присутствовали на V Всемирном конгрессе в 1924 году.

5. — «Ординовистская» традиция нынешнего руководства

Группа «Ordine Nuovo» была сформирована в Турине группой интеллектуалов, которые установили контакты с пролетарскими массами в промышленности в то время, когда абсентеистская фракция в Турине уже имела большое число сторонников. Изменчивая идеология этой группы в основном проистекает из философских концепций буржуазного и идеологического характера, частично унаследованных от Бенедетто Кроче. Эта группа примкнула к коммунистическим директивам очень поздно и всегда проявляла остаточные ошибки, связанные со своим происхождением. Она поняла значение русской революции слишком поздно, чтобы иметь возможность применить его с пользой для пролетарской борьбы в Италии. В ноябре 1917 года товарищ Грамши опубликовал в «Avanti!» статью, в которой утверждал, что русская революция опровергла исторический материализм Маркса и теории «Капитала», и дал по существу идеалистическое объяснение. Крайне левое течение, к которому принадлежала федерация молодёжи, немедленно откликнулось на эту статью.

Последующее идеологическое развитие «ординовистской» группы, как показывает их издание «Ordine Nuovo», привело к немарксистской и неленинской интерпретации рабочего движения. Вопросы о роли профсоюзов и партии, вооружённой борьбы и завоевания власти, а также строительства социализма не ставятся правильно в их теории, и вместо этого они развили концепцию систематической организации трудящихся классов, которая была «необходимой», а не «добровольной», и строго связанной с механизмом капиталистического  промышленного производства.

Исходя из внутренних комиссий, эта система должны была одновременно завершиться в пролетарском и Коммунистическом Интернационале, в Советах и в рабочем государстве через заводские советы, которые, как считалось, воплощали последнее ещё до крушения капиталистической власти.

Более того, даже в буржуазную эпоху эта система должна была взять на себя функцию строительства новой экономики, призывая к рабочему контролю над производством и осуществляя его.

Позднее все немарксистские аспекты «ординовистской» идеологии — утопизм, синдикализм, вдохновлённый Прудоном, и экономический градуализм до завоевания власти, то есть реформизм — были, по-видимому, отброшены, чтобы постепенно быть заменёнными иными теориями ленинизма. Однако тот факт, что эта замена произошла на поверхностном и фиктивном уровне, мог бы быть избегнут в том случае, если бы «ординовисты» не отделились от левых и не выступили против них; группы, чьи традиции, вместо того чтобы сходиться с большевиками совершенно импульсивным образом, представляли собой серьёзный вклад, проистекающий не из академических и книжных рассуждений над буржуазными томами, а из пролетарского классового опыта. Безусловно, «ординовистам» ничто не мешало учиться и совершенствоваться в рамках строго сотруднических отношений, которых впоследствии не хватало. Как выяснилось, мы встречали заявления «ординовистских» лидеров с известной долей иронии, когда они объявляли, что большевизируют тех самых людей, которые на самом деле наставили их на путь большевистских позиций серьёзными марксистскими средствами, а не болтовнёй о механистических и бюрократических процедурах.

Вплоть до самого Всемирного конгресса 1920 года «ординовисты» выступали против раскола в старой партии и неправильно ставили все профсоюзные вопросы. Представителю Интернационала в Италии пришлось полемизировать с ними по вопросам заводских советов и преждевременного образования Советов.

В апреле 1920 года Туринская секция одобрила знаменитые тезисы Ordine Nuovo, составленные товарищем Грамши и принятые комитетом, состоящим как из «ординовистов», так и из абсентеистов. Эти тезисы, цитируемые в резолюции II конгресса, на самом деле выражали, несмотря на разногласия по выборам, общее мышление зарождающейся коммунистической фракции; они не были отчётливо «ординовистскими» позициями, но состояли из пунктов, уже давно прояснённых и принятых левым крылом партии.

«Ординовисты» некоторое время сплачивались вокруг позиций левых по отношению к Интернационалу, но мышление, выраженное в Римских тезисах, было по существу отличным от их собственного, даже если они считали целесообразным голосовать за них.

Истинным предшественником нынешней приверженности «ординовизма» тактике и генеральной линии Интернационала был на самом деле товарищ Таска и его оппозиция левым на Римском конгрессе.

Учитывая, с одной стороны, характерный для «ординовистской» группы партикуляризм и её вкус к конкретному, унаследованный от идеалистических буржуазных позиций, а с другой стороны, поверхностные и поэтому неполные примыкания, допускаемые руководством Интернационала, мы вынуждены заключить, несмотря на все их громкие протесты ортодоксальности, что теоретическое примыкание (имеющее решающее значение для обоснования реальной политики) «ординовистов» к ленинизму ровно настолько же ценно, насколько ценно было их примыкание к Римским тезисам.

6. — Политическая работа нынешнего руководства партии

С 1923 года по настоящее время работа партийного руководства, которую мы должны иметь в виду, проходила в трудных обстоятельствах, по сути аналогичным тем, которые были указаны в связи с интернациональным вопросом, но которые были серьёзно усугублены, по крайней мере частично, исходными ординовистскими отклонениями.

Участие в выборах 1924 года было весьма удачным политическим актом, но того же нельзя сказать о предложении о совместных действиях с социалистическими партиями, ни о том, как оно было названо «пролетарским единством». Столь же прискорбной была чрезмерная терпимость по отношению к некоторым избирательным манёврам «терцини». Но наиболее серьёзные проблемы возникают в связи с открытым кризисом, последовавшим за убийством Маттеотти.

Политика руководства основывалась на абсурдном представлении, что ослабление фашизма приведёт сначала к действиям средних классов, а затем и пролетариата. Это подразумевало, с одной стороны, отсутствие веры в способность пролетариата действовать как класс, несмотря на его постоянную бдительность в условиях ухудшающих тисков фашизма, а с другой — переоценку инициативы средних классов. На самом деле, даже не ссылаясь на ясные марксистские теоретические позиции по данному вопросу, центральный урок, который можно извлечь из итальянского опыта, состоит в том, что промежуточные слои будут пассивно следовать за сильнейшим и поэтому могут поддерживать любую сторону. Так, в 1919-1920 годах они поддерживали пролетариат, затем в 1921-1922-1923 годах они пошли за фашизмом, а теперь, после значительного периода крупных потрясений в 1924-1925 годах, они снова поддерживают фашизм.

Руководство ошиблось, покинув парламент и участвуя в первых заседаниях Авентинского блока, когда им следовало оставаться в парламенте, развернуть политическую атаку на правительство и немедленно занять позицию, противостоящую моральным и конституционным предрассудкам Авентинского блока, которые и определили исход кризиса в пользу фашизма. Это не помешало бы коммунистам принять решение о выходе из парламента и позволило бы им сделать это, сохранив свою специфическую идентичность, и позволило бы им уйти в действительно подходящий момент, то есть когда ситуация созрела для призыва масс к прямым действиям. Это был один из тех решающих моментов, которые влияют на то, как будут складываться будущие ситуации; ошибка была поэтому фундаментальной, решающим испытанием способностей руководства, и она привела к крайне неблагоприятному использованию рабочим классом как ослабления фашизма, так и сокрушительного провала Авентинского блока.

Возвращение в парламент в ноябре 1924 года и заявление, сделанное Репосси, были полезны, как показала волна пролетарского консенсуса, но они запоздали. Руководство долго колебалось и лишь в конце концов приняло решение под давлением партии и левых. Подготовка партии велась на основе унылых директив и фантастически ошибочной оценки скрытых возможностей ситуации (доклад Грамши Центральному комитету, август 1924 года). Подготовка масс, которая скорее склонялась к поддержке Авентинского блока, чем к желанию его краха, была в любом случае ухудшена, когда партия предложила оппозиционным партиям сделать свой собственный Антипарламент. Эта тактика в любом случае противоречила решениям Интернационала, который никогда не предусматривал предложений, делаемых партиям, которые являются явно буржуазными; что ещё хуже, она полностью выходила за пределы коммунистических принципов и за пределы марксистской концепции истории. Каким бы ни было возможное объяснение, которое руководство могло бы иметь для такой тактики — объяснение, которое в любом случае было обречено на весьма ограниченные последствия, — нет сомнений, что оно представило массам иллюзорное Анти-государство, противостоящее традиционному государственному аппарату и воюющее с ним, в то время как в исторической перспективе нашей программы нет никакой основы для Анти-государства, кроме представителя одного производительного класса, а именно Советов.

Призывать к Антипарламенту, полагаясь в стране на поддержку рабочих и крестьянских комитетов, означало доверить руководство пролетариатом представителям групп, которые социально являются капиталистическими, таким как Амендола, Аньелли, Альбертини и т. д.

Помимо уверенности, что такая ситуация не возникнет, — ситуация, которую можно было бы описать только как предательство, — уже само выдвижение этого как точки зрения, проистекающей из коммунистического предложения, влечёт за собой предательство принципов и ослабление революционной подготовки пролетариата.

Другие аспекты работы руководства также дают повод для критики. Появилось множество лозунгов, которые не соответствуют ни какой-либо реальной возможности реализации, ни каким-либо видимым признакам агитации вне партийной машины. Основное требование о рабочих и крестьянских комитетах, оправданное сбивающим с толку и противоречивым образом, не было ни понято, ни соблюдено.

7. — Профсоюзная деятельность партии

Во время забастовки рабочих-металлистов в марте 1925 года была допущена ещё одна серьёзная ошибка. Руководству следовало предвидеть, что разочарование пролетариата в Авентинском блоке подтолкнёт его к классовым действиям и волне забастовок. Если бы руководство предвидело это, удалось бы подтолкнуть ФИОМ (FIOM, аббревиатура для Federazione Italiana Operai Metallurgici – итальянская федерация рабочих-металлистов) к национальной забастовке (точно так же, как ему удалось добиться её участия в забастовке, инициированной фашистами), создав агитационный комитет металлистов на основе местных организаций, которые по всей стране активно поддерживали забастовку.

Позиция, которую руководство заняло по отношению к профсоюзам, не соответствовала чётко лозунгу профсоюзного объединения внутри Конфедерации; лозунгу, которого следует придерживаться, несмотря на организационный распад последней. Партийные директивы по профсоюзам обнаруживали признаки ординовистских ошибок в отношении действий на заводах: не только создавались или предлагались к созданию множество конфликтующих органов на заводах, но и часто издавались лозунги, принижающие профсоюзы и идею их необходимости как органов пролетарской борьбы.

Следствием такой ошибки стало жалкое соглашение с FIAT в Турине; как и путаница вокруг заводских выборов, где критерии выбора между классовыми или партийными списками кандидатов, то есть на профсоюзной территории, не были правильно поставлены.

8. — Деятельность партии в аграрных и национальных вопросах

Совершенно правильно был выдвинут призыв к формированию крестьянских оборонительных союзов, но эта работа велась слишком исключительно сверху, партийным бюро.

Несмотря на присущие ситуации трудности, необходимо заявить, что бюрократический подход к нашим задачам в этой области опасен, как, впрочем, и к любой другой партийной деятельности.

Должно быть чётко установлено правильное соотношение между крестьянскими союзами и рабочими профсоюзами на следующих основаниях: в то время как сельскохозяйственные наёмные рабочие должны образовывать федерацию, присоединяющуюся к Конфедерации труда, между последней и крестьянскими оборонительными союзами должен существовать тесный союз как на центральном, так и на местном уровнях.

При решении аграрного вопроса следует избегать всех регионалистских и, в особенности, «южанистских» концепций (и некоторые признаки этого уже имеются). Это в равной степени относится и к требованиям региональной автономии, выдвигаемым некоторыми новыми партиями; мы должны бороться с ними открыто как с реакционными, вместо того чтобы садиться с ними за стол переговоров и вести бессмысленные дискуссии.

Тактика поиска союза с левым крылом Народной партии (Мальоли) и крестьянской партией не дала благоприятных результатов.

Вновь были сделаны уступки политикам, стоящим вне всякой классовой традиции; не получив ожидаемого сдвига в массах, это, напротив, часто дезориентировало части нашей организации. Столь же ошибочно переоценивать значение манёвров среди крестьянства для гипотетической политической кампании против влияния Ватикана; проблема, безусловно, существует, но она не будет адекватно решена такими средствами.

9. — Организационная работа руководства

Несомненно, что работа по реорганизации партии после фашистской бури дала некоторые превосходные результаты. Однако она сохранила чрезмерно технический характер; вместо того чтобы обеспечить централизацию с помощью ясных и единообразных уставных норм, применимых к каждому товарищу и местному комитету, была предпринята попытка навязать её исключительно посредством вмешательств центрального аппарата. Было бы крупным шагом вперёд позволить низовым организациям вернуться к выборам своих собственных комитетов, особенно в периоды, когда обстоятельства наиболее благоприятствовали этому.

Что касается увеличения, а затем последующего уменьшения численности партии, не говоря уж об уходе элементов, завербованных во время кризиса Маттеотти, которые покидают партию с той же лёгкостью, с которой они в неё вступили, — это показывает, как такие вещи зависят от изменяющихся обстоятельств, а не каких-либо гипотетических преимуществ, которые могло бы дать изменение общего курса.

Эффект и преимущества месячной кампании по вербовке были преувеличены. Что касается организации на уровне ячейки, очевидно, руководство должно проводить в жизнь общие резолюции Коминтерна — вопрос, на который мы уже ссылались в другом месте. Однако это делалось нерегулярно и неравномерно, и лишь после сильного давления со стороны рядовых членов было достигнуто некоторое урегулирование.

Было бы лучше, если бы система межрегиональных секретарей была заменена корпусом инспекторов, установив тем самым прямые связи — скорее политические, чем технические — между руководством и традиционными низовыми организациями партии, то есть провинциальными федерациями. Главной обязанностью инспекторов должно быть активное вмешательство, когда необходимо восстановить фундаментальную партийную организацию, а затем заботиться о ней и помогать ей до тех пор, пока не будет налажено нормальное функционирование.

10. — Руководство и вопрос о фракционности

Кампания, которая завершилась подготовкой к нашему III съезду, была сознательно начата после V Всемирного конгресса не как работа по пропаганде и разработке директив Интернационала по всей партии, с целью создания действительно коллективного и передового сознания, но как агитация, направленная на то, чтобы добиться от товарищей отречения от их приверженности к мнениям левых как можно быстрее и с минимальными усилиями. Не было уделено никакого внимания тому, будет ли это полезно или вредно для партии с точки зрения её эффективности против внешнего врага; единственной задачей было достичь этой внутренней цели любыми средствами.

Мы говорили в другом месте, с исторической и теоретической точек зрения, о заблуждении подавления фракционности сверху. V конгресс, в случае Италии, принял, что левые воздерживаются от работы в качестве оппозиции, хотя всё ещё участвуют во всех аспектах партийной работы, за исключением политического руководства, и поэтому согласился, что давление на них сверху должно быть прекращено. Однако это соглашение было нарушено руководством в ходе кампании, которая состояла не из идеологических постулатов и тактики, а из дисциплинарных обвинений в адрес отдельных товарищей, которые были представлены перед финальными съездами и освещались односторонне.

При объявлении о съезде спонтанно был создан «Согласительный комитет» с целью предотвратить реакцию отдельных лиц и групп в виде выхода из партии и направить действия всех товарищей из левых в общее и ответственное русло, в строгих рамках дисциплины, с условием, что права всех товарищей на участие в партийных консультациях будут гарантированы. Это действие было использовано руководством, которое развернуло кампанию, изображавшую товарищей из левых как фракционеров и раскольников, у которых было отозвано право на защиту и против которых были получены голоса в федеральных комитетах путём оказания давления сверху.

Эта кампания продолжалась с фракционным пересмотром партийного аппарата и местных кадров, через способ представления письменных вкладов в дискуссию и отказ в разрешении представителям левых участвовать в федеральных съездах. Венцом всего стал неслыханный метод автоматического приписывания голосов всех отсутствующих на конференции тезисам руководства.

Каким бы ни был эффект таких мер в плане создания простого численного большинства, на самом деле, вместо того чтобы усиливать идеологическое сознание партии и её престиж среди масс, они нанесли ему ущерб. Если худших последствий удалось избежать, то это благодаря сдержанности товарищей из левых, которые выдержали такой натиск не потому, что считали его хоть сколько-нибудь оправданным, но исключительно из-за их преданности делу партии.

11. — Проект программы партийной работы

Предпосылки, из которых, по мнению левых, должны проистекать общие и особые обязанности партии, определены в следующих тезисах. Однако очевидно, что этот вопрос может быть решён только на основе международных решений. Поэтому левые могут лишь наметить проект программы действий как предложение Интернационалу о том, как лучше всего реализовать задачи его итальянской секции.

Партия должна подготовить пролетариат к возрождению его классовой активности и к борьбе против фашизма, опираясь на горький опыт последних лет. В то же время необходимо разубедить пролетариат в том, что можно что-то выиграть от перемены буржуазной политики или что помощь может поступить от городских средних классов. Опыт либерально-демократического периода может быть использован для предотвращения возрождения этих пацифистских иллюзий.

Партия не будет обращаться с предложениями о совместных действиях к партиям антифашистской оппозиции, не будет вести политику, направленную на отделение левого крыла от этой оппозиции, и не будет пытаться подталкивать так называемые левые партии «дальше влево».

Чтобы мобилизовать массы вокруг своей программы, партия будет придерживаться тактики единого фронта снизу и будет внимательно следить за экономической ситуацией, чтобы формулировать непосредственные требования. Партия воздержится от выдвижения в качестве центрального политического требования прихода правительства, которое предоставляет гарантии свободы; она не будет выдвигать «свободу для всех» как цель классового завоевания, но будет подчёркивать, напротив, что свобода для рабочих будет означать ущемление свобод эксплуататоров и буржуазии.

Сталкиваясь сегодня с серьёзной проблемой ослабления классовых профсоюзов и других непосредственных органов пролетариата, партия призовёт к защите традиционных Красных профсоюзов и к необходимости их возрождения. В своей работе на заводах она будет избегать создания органов, если они склонны подрывать это восстановление профсоюзов. Учитывая нынешнюю ситуацию, партия будет работать над тем, чтобы профсоюзы действовали в рамках «профсоюзных заводских секций»; которые, представляя сильную профсоюзную традицию, являются подходящими органами для руководства борьбой рабочих, поскольку сегодня именно на заводах существуют возможности для борьбы. Мы постараемся добиться избрания нелегальных внутренних комиссий через профсоюзную заводскую секцию, с тем условием, что, как только это станет возможным (в настоящее время это не так), комитеты будут избираться собранием заводского персонала.

Что касается вопроса об организации в деревне, можно сослаться на то, что мы говорили об аграрной ситуации.

Когда все возможности для организации пролетарских групп будут использованы до предела, мы можем прибегнуть к лозунгу «рабочих и крестьянских комитетов», соблюдая следующие критерии:

а) лозунг создания рабочих и крестьянских комитетов не должен выдвигаться случайным и эпизодическим образом, но должен быть выдвинут в энергичной кампании, когда изменившаяся ситуация сделала необходимость в новых рамках ясной для масс, то есть; когда лозунг может быть идентифицирован не просто как призыв к организации, а как определённый призыв к действию;

б) ядро комитетов должно быть составлено из представителей традиционных массовых организаций, такие как профсоюзы и аналогичные органы, несмотря на то, что они были изуродованы реакцией. Оно не должно включать созывы политических делегатов;

в) на более позднем этапе мы сможем призвать комитеты к проведению выборов, но мы должны будем заранее разъяснить, что это не Советы, т. е. органы пролетарского правительства, а выражения местного и национального союза всех эксплуатируемых для их совместной защиты.

Что касается отношений с фашистскими профсоюзами: поскольку сегодня последние не представляют себя даже в формальном смысле как добровольные объединения масс, должен быть полный отказ от призыва проникать в эти профсоюзы с целью их развала. Лозунг восстановления Красных профсоюзов должен выдвигаться в сочетании с разоблачением фашистских профсоюзов.

Организационные меры, которые должны быть приняты внутри партии, были частично указаны. В нынешних условиях необходимо согласовывать такие меры с требованиями, которые мы не можем здесь рассматривать (подполье). Тем не менее, существует настоятельная необходимость их систематизации и формулировки в виде ясных уставных норм, обязательных для всех, чтобы избежать смешения здорового централизма со слепым подчинением произвольным и противоречивым указаниям; метод, который ставит под угрозу подлинное единство партии.

12. — О внутреннем положении партии

Внутренние политические и организационные проблемы, с которыми сталкивается наша партия, не могут быть окончательно решены в национальных рамках, поскольку решение зависит от выработки внутренне ситуации и политики Интернационала в целом. Было бы серьёзной и позорной ошибкой, если бы национальные и международные лидеры продолжали применять глупый метод оказания давления сверху против левых и сводить сложные проблемы партийной политики и идеологии к случаям личного поведения.

Поскольку левые намерены придерживаться своих мнений, тем товарищам, которые не намерены от них отказываться, должно быть позволено — в атмосфере, свободной от интриг и взаимных обвинений — выполнять данное ими лояльное обязательство, а именно: соблюдать решения партийных органов и отказаться от всякой оппозиционной работы, будучи при этом освобождёнными от требования участия в руководстве. Очевидно, это предложение показывает, что ситуация далека от совершенства, но было бы опасно внушать партии иллюзию, что эти внутренние трудности могут быть устранены простым применением механических мер к организационным проблемам или занятием личных позиций. Распространять такую иллюзию было бы равносильно нанесению серьёзного удара по партии.

Тогда отказавшись от этого мелочного подхода, оценив истинный масштаб проблемы и поставив её перед партией и Интернационалом, мы действительно достигнем цели избежать отравления партийной атмосферы и перейдём к решению всех трудностей, которые партия призвана сегодня преодолеть.

В конце семичасовой речи представитель левых на Лионском съезде обратился к Грамши и заявил: «Мы не имеем права называть себя марксистами или даже историческими материалистами только потому, что мы принимаем как партийный багаж те или иные тезисы, касающиеся отдельных аспектов — будь то профсоюзная деятельность, экономика, парламентская тактика или вопросы расы, религии и культуры. Только когда мы разделяем одно и то же мировоззрение, одну и ту же концепцию истории и роли человека в ней, мы можем по праву считаться стоящими под одним политическим знаменем». Грамши ответил, признав правильность фундаментального вывода, сформулированного левыми, «и действительно признал, что в тот момент он впервые увидел эту важную истину».

По правде говоря, во время полемики с левыми в предыдущем году даже группа Грамши утверждала, что «ленинизм» является целостным мировоззрением, а не только мировоззрением мировой революции. Вероятно, они говорили это, не осознавая его подлинного смысла. Действительно, левым не составило труда выявить противоречие между этим утверждением и тем фактом, что лидеры Ordine Nuovo придерживались идеалистической философии, то есть мировоззрения, характерного не для Маркса или Ленина, а для неогегельянцев и, в частности, Бенедетто Кроче. Где была последовательность в том, что Грамши придерживался Кроче в философских вопросах, а «ленинизма» — в мировоззренческих?

Революционное коммунистическое движение основано на теоретической схеме, которая отражает органическое мировоззрение: марксистскую доктрину исторического и диалектического материализма, одним из самых мощных поборников которой был Ленин. Вот почему мы называем доктриной завершённый теоретико-научный корпус и почему мы всегда будем ревностно защищать его от любого рода заражения или «обогащения», как говорят некоторые, из других школ мысли.

Называть эту доктрину «ленинизмом» поэтому совершенно излишне, и сам Ленин, безусловно, никогда не считал это необходимым. Если бы Ленин был ревизионистом, то мы могли бы оправдать использование такого термина, но вместо этого он вёл ожесточённую борьбу против ревизионистов всех мастей и оспаривал их право носить марксистское имя и следовать марксистским традициям. Он защищал марксистскую ортодоксию, черпая материал из живой истории и с помощью своих замечательных экзегез произведений основателей научного социализма, анализируя подтверждающие доказательства, предоставленные историей в поддержку нашего общего учения, вплоть до мельчайших деталей.

Битва, которую вели Маркс, Ленин, итальянские левые, и которую наша партия ведёт сегодня, является одновременно и революционной борьбой, включающей изучение, организацию и подготовку к восстанию, и защитой полной связанности программы и тактики — результата более чем ста лет опыта и уроков пролетарской классовой борьбы.

Кульминацией, завершившейся III съездом в Лионе и VI расширенным пленумом Исполкома в Москве, стали разногласия, которые побудили левых выступить против девиационистской политики как Интернационала, так и грамшианского, или центристского, руководства Коммунистической партии Италии (ИКП). Эти разногласия проистекали из тревожного тактического эклектизма, который во имя завоевания масс разбавлял классовые позиции революционного марксизма ублюдочными идеологиями мелкой буржуазии. Опасения итальянских левых были, к сожалению, небезосновательны, и тактические ошибки быстро превратились в искажение революционных принципов. А от этого до открытого предательства был всего лишь один шаг.

У нас имеется лишь фрагментарная запись, спустя 75 лет, дискуссий, имевших место на III съезде в Лионе. Если они и не были уничтожены в то время, то сегодня они остаются погрёбанными где-то в московских архивах или в архивах бывшей Итальянской коммунистической партии. И всё же, даже если мы никогда не узнаем содержания пространного доклада, представленного официальным представителем левых, или выступлений, сделанных их делегатами, у нас всё ещё есть великолепный корпус тезисов, представленных на съезде: «тезисы левых», глубокое значение которых необходимо для каждого бойца-коммуниста.

Оставаясь верными традиции левых, тезисы, представленные на III съезде, отводили итальянским и конъюнктурным вопросам последнее место, тогда как значительное место было отведено тезисам об общей и фундаментальной природе партии. Поэтому тезисы левых, представленные на Лионском съезде, не следует рассматривать как относящиеся только к данному конкретному съезду, или к данному конкретному городу, или году, но они должны рассматриваться как доктринальный корпус партии, определяющий её прошлое, настоящее и будущее существование.

Причина публикации их сейчас на английском языке заключается не в том, что мы хотим предоставить архивный материал для изучения революционного коммунистического движения 1920-х годов, но в том, что это представляет собой оружие в теоретической битве, которая ведётся сегодня в подготовке к революционной битве будущего.

Именно по этой причине нам необходимо кратко, хотя и неполно, рассмотреть общую ситуацию тех лет, прежде чем перейти к вопросу о III съезде ИКП.

***

С окончанием первой мировой войны в 1918 году, чьё бушующее приведение погасило пламя классовой борьбы, последовавшие за ней 1919-1920 годы стали свидетелями того, как буржуазия трепетала от ужаса перед революционной победой. Неожиданное извержение революционной атаки на установленные власти, распространившейся от царской России на всю Европу, дало буржуазии основание предсказывать, что общая война между государствами не откроет период капиталистического мира, но за ней последует новое извержение классовой борьбы и гражданской войны.

Этот этап ознаменовал высшую точку интернационального коммунистического движения: победу повстанческой битвы против роя мелкобуржуазных партий (классических противников) и социал-демократических партий (классических предателей); затем военные победы над белыми контрреволюционными ордами и их германскими и антантовскими покровителями. В то же время это ознаменовало теоретическую победу марксистской доктрины, которая служила жизненным кислородом, позволившим большевистской партии встать на ноги, и которую большевики защищали в целостности против позорных действий реформистов и предателей 1914 года.

В то время как буржуазия была свидетелем крушения своих трусливых идеалов и пыталась перестроить свой дряхлый мир вокруг ханжеских формул Wilson and Co., безграничным было наше презрение, в свете нашей доктрины, ко всему буржуазному багажу рушащихся политических идеологий, к её ветхим философиям, побеждённым марксизмом в его первые дни, к её ложным и прогнившим академическим наукам и, в особенности, к её лицемерной и ханжеской филантропии.

Невежественные пролетарские массы, без Бога и отечества, подняли свои мозолистые кулаки, чтобы нанести смертельный удар буржуазии и отправить «мудрость» господствующего класса на свалку истории.

Пылкая вера тех плодотворных лет означала, что легко было поддаться настроению надежды и оптимизма и поверить, что историческое возрождение коллаборационистских социал-демократических сил, рецидив оппортунизма, будет невозможен после столь энергичного наступления. Коммунистические левые в Италии первыми осознали эту опасность, и с тех пор, в множестве случаев, именно Итальянская партия (пока левые определяли её политику) обращала внимание на то, что ни вера в революцию, ни организационная стабильность партии не смогут соединить волю революционеров с действием рабочего класса. Партийные бойцы должны обладать энтузиазмом и самоуверенностью, но это не может быть автоматически передано пролетарским массам лишь через их деятельность как ораторов, агитаторов и писателей. Даже исполнительная группа, состоящая из знаменитых лидеров, не способна привести пролетарские массы в движения для достижения революционных целей. Центральный тезис, которого мы придерживаемся, заключается в том, что революция не состоит в выборе группы особо одарённых людей в качестве генерального штаба партии: этот процесс есть социальная физика, мы наблюдаем за тем, что происходит, мы не вызываем этого. Иными словами, Коммунистическая партия может и действительно должна направлять революцию, но она не может её породить.

С течением лет, с отливом революционной волны и чередой пролетарских поражений, особенно после катастрофических событий в Германии в 1923 году, Коммунистический Интернационал не смог применить марксистско-диалектический подход к сложностям, возникшим из-за того, что Россия и запад находились на разных уровнях экономического развития, и, таким образом, оказался неспособным ответить на различный поражения и неудачи спокойной, трезвой оценкой своей тактической политики. Напротив, он счёл гораздо более лёгким начать охоту на ведьм против правых девиационистов — несмотря на то, что «виновные» до этого следовали партийной линии и выставлялись в качестве примера. Повторение успеха Русской революции на западе (в зоне дряхлого капитализма) мыслилось только как подражание большевистской партий организации и процессу её формирования, как если бы революция зависела просто от набора организационных рецептов и актов волюнтаризма.

Ошибки в методологии быстро привели к отказу от целей. И если раньше это было легко не утверждать, то это стало очевидным с того момента, как сталинизм провозгласил, что Россия будет единственной страной пролетарской диктатуры и социализма; провозглашение, которое повлекло за собой всё более явный отказ от задачи работы над революцией в Европе.

С каждым очередным конгрессом Интернационал начинал оценивать ситуацию, но не в том смысле, что он делал реалистическую оценку с целью принятия тех процедур для действий, которые тактика мировой партии должна была предусмотреть в первую очередь. Вместо этого, под предлогом подгонки парусов под ветры различных политических и социальных конъюнктур, он стал жертвой опасной мании навязывать внезапные, неожиданные и всегда дезориентирующие изменения, за которыми следовали «ловкие» контрманёвры. В конце концов, стало считаться, что «ситуацию» можно оценивать из месяца в месяц, в зависимости от того, насколько она была более или менее революционной. Если она была революционной, утверждалось, что требуется сдвиг «влево», и «левые» должны быть поставлены во главе партий. Если же напротив, считалось, что ситуация остыла, то делался противоположный вывод, и решался сдвиг «вправо», и в партийное руководство вводились новые элементы, подходящие для проведения новейшей политики.

Печальная история Коминтерна, после его слишком коротких славных лет, повествует о том, как каждое новое обстоятельство побуждало к поиску людей, наиболее готовых адаптироваться, людей, которые могли быть вознесены на высшие эшелоны партии столь же легко, как и низвергнуты, если только они не были достаточно оппортунистическими и достаточно скользкими, чтобы легко приспособиться к новым переменам. Практика, осуждённая нами как «selezione alla rovescia»: обратный отбор.

Но не один лишь сталинизм был повинен в подражании самым пагубным традициям буржуазной дипломатической игры и парламентаризма. Печальный факт состоит в том, что ни одна часть Коммунистического Интернационала не была от этого застрахована. Мало того, что никто не осудил этот самоубийственный метод, но все, за исключением нас, включая различные левооппозиционные движения, пользовались им, не принимая во внимание тот факт, что сам этот метод был опасным симптомом оппортунистической болезни. Даже величайшие поборники революционного метода, как будто не ведая о том, что победа или поражение мировой революции не будет зависеть от расстановки сил внутри Коминтерна или его партий-членов, приспосабливались к тактике манёвров и инструментальных переговоров. То, что на самом деле происходило, к сожалению, было прямо противоположным. Игра, которая велась на глобальном уровне, определялась совершенно иными соотношениями сил: с одной стороны — международный капитализм, с другой — пролетариат.

Коммунистические левые были единственной группой, которая ясно и последовательно осуждала эту политику как генеральный марш в направлении неооппортунизма; это было то, к чему, как мы видели, Коминтерн двигался через свои далеко не простые колебания, и мы могли предвидеть ликвидаторскую тенденцию, вытекающую из этого. Столкнувшись с такими тактиками, состоящими из колебаний то в одну, то в другую сторону, где каждое колебание «влево» делало столь же неизбежным колебание «вправо», мы не раз были вынуждены делать скандальное утверждение, что идеи «правых», даже если они были ошибочны, часто были гораздо более последовательны по методу и применению, чем идеи центристов.

Мы можем привести пример этого с самого Лионского съезда. Таска, представляя правое крыло партии, в определённый момент дебатов в политическом комитете, ссылаясь на тезисы Грамши, заявил: «Я не принимаю тот пункт политических тезисов, в котором мы отрицаем, что социал-демократия является правым крылом рабочего движения, считая её вместо этого левым крылом буржуазии. Если бы это было так, — правильно заметил Таска, — то тактика Единого фронта была бы абсурдной, потому что это была бы тактика коалиции с враждебным классом. Делая такое заявление, — Таска опасался, — что тем самым будет предоставлено оправдание для критики Единого фронта со стороны крайне левых. Верно, что социал-демократическая идеология является отражением влияния буржуазии на рабочее движение, верно, что это влияние, особенно затрагивая лидеров, также затрагивает широкие слови масс, но это ещё не лишило рабочее движение, даже там, где оно следует за социал-демократией, его социально-классовой структуры. Это особенно верно там, где социал-демократия представляет собой историческую фазу как выход для всего рабочего движения, как в случае с Британской лейбористской партией, и если бы это было не так, то вступление коммунистов в Лейбористскую партию было бы абсурдом». И представитель левых, признавая, что рассуждения Таски были совершенно логичны, не мог не заявить: «[Рьенци] (Таска — прим. ред.) прав. Если вы говорите, что социал-демократия является левым крылом буржуазии, вы должны признать, что тактика Единого фронта является тактика создания коалиции с буржуазной партией. Однако в том, что говорит Рьенци о социальной базе социал-демократии, и в том, что он утверждает о природе партии, есть противоречие. Если верно, что вы судите о партии по социальной базе её членов, то социал-демократия всё ещё является пролетарской и революционной партией». И это дополнительное замечание было ещё более актуально для Грамши, чем для Таски, поскольку Грамши поддерживал тезисы о «партии как части рабочего класса».

Итальянские левые с самого начала противостояли тактическому эклектизму Коминтерна, ибо даже если он и оставался в рамках стратегии, общие контуры которой оставались неизменными до 1923-1924 годов, он всё ещё служил благодатной почвой для последующих оппортунистических отклонений, чтобы развиваться, процветать и становиться всё более явными и опасными. Различные левые течения и международные оппозиционные движения не смогли, прежде всего, уловить всё это, а впоследствии были не в состоянии правильно оценить ситуацию.

Свидетельств этого всё более широкого разложения принципов предостаточно, и их можно кратко обобщить следующим образом:

1. Примирение с социал-демократией: как в виде проекта роспуска Красного интернационала профсоюзов с последующим его слиянием с Аместердамским интернцаионалом, порождением Лиги Наций, так и в виде теоретизации «левого правительства как промежуточной стадии», благоприятствующей революционному развитию.

2. Возврат к двусмысленным формулировкам единого фронта, распространённым на буржуазные партии, как в случае Италии — участия в антифашистской оппозиции в Авентинской сецессии; буржуазном, демократическом, легалистском и промонархическом учреждении.

3. Переоценка «левых» фракций внутри социал-демократических и буржуазных партий, а также в профсоюзах.

4. Тенденция к минимизации, вплоть до полного стирания, всякого различия между коммунистическими партиями, крестьянскими партиями и национально-демократическими партиями — как в колониальных областях, так и в центре Европы.

5. Способ разрешения внутренних проблем различных партий путём перетасовки их руководства, чем усваивался самый изощрённый из буржуазно-демократических методов.

6. Система ритуального унижения и коррупции, которая стремилась вырвать «покаяния» и отречения от былых ошибок у «преступников», в то время как старым кадрам российского меньшевизма и международного оппортунизма выдавались сертификаты ленинизма.

7. Отказ Интернационала обсуждать русский вопрос.

***

В Италии, после III съезда ИКП, в 1926 году, полный контроль над партией перешёл к центристам. Грамши, как и вся группа «Ordine Nuovo», разделил ответственность за систематическое разложение правильной доктрины и, соответственно, правильной революционной тактики, которые легли в основу сталинской контрреволюции. Они неумолимо двигались к наихудшей из дегенераций, ибо скрытой целью было отречение от европейской революции при одновременном создании идеальных предпосылок для участия Советской России в империалистической войне.

Однако различные этапы этой пораженческой политики нуждались в тщательной маскировке, дабы пролетариат поверил, что Интернационал не только не делает шага назад, но, напротив, неуклонно движется всё дальше «влево». Спустя пару лет возобладала тактика, получившая название социал-фашизма. Эта последняя перемена предстала как прямое отрицание той теории, во имя которой грамшианские центристы боролись против наших позиций в Италии, ставя себе в заслугу неукоснительное исполнение инструкций Интернационала. Итальянские левые всегда придерживались (тогда считавшегося еретическим) взгляда, что буржуазия, по необходимости утверждения своего классового господства, будет чередовать фашистский метод с демократическим методом. И когда Москва выдвинула лозунг социал-фашизма, провозгласив, что с социалистами нужно бороться так же, как с фашистами, ибо между ними нет разницы, — разве это не было тем же самым?

Троцкий, ныне в изгнании, яростно восстал против нового лозунга, опасаясь нарастающей в Германии «фашистской опасности», которую сталинистские коммунисты не пытались сдерживать. Вместо этого он поддержал тактику единого фронта образца 1922 года, направленную на создание антинацистской коалиции. Эти тактики, ложно именуемые «ленинскими», всегда были предметом разногласий между нами и Троцким; лишь значительно позже он осознал, как ими злоупотреблял сталинизм. Не приветствуя новую тактику Москвы как левый успех, мы сохранили основное направление нашей критики и, на совершенно иных основаниях, продолжили отвергать народный фронт/коалицию, будучи твёрдо уверены, что сталинисты вернутся к этой формуле — особенно в Италии, где она никогда не была осуждена.

Всё это метание, которое мы кратко проследили, становится рецептом предательства пролетариата, ещё более отвратительного, чем в 1914 году: память об Октябрьской революции и славных предшествующих годах будет использована для оправдания бесстыдного принятия оппортунистической политики классового сотрудничества в интересах сохранения капитализма.

***

Римский конгресс 1922 года, утвердив знаменитые тезисы, почти единодушно ратифицировал линию левых, органически сложившуюся годом ранее, после раскола в Ливорно. Следует отметить, что даже правое крыло Таски в то время не вполне выстраивалось за тактическими директивами Интернационала, с некоторыми из которых мы уже расходились во мнениях. Полную приверженность тактике Коминтерна тогда отстаивал Бомбаччи — и именно тот самый Бомбаччи вскоре стал открытым сторонником фашизма, а впоследствии и вовсе примкнул к нему.

Руководство ИКП, представшее на следующем партийном съезде в Лионе в 1926 году, не было избрано, и партия не имела возможности оценить его по достоинству. Вместо этого оно было официально назначено Интернационалом, заменив руководство, избранное надлежавшим порядком на Римском конгрессе. Более того, оно было перетасовано несколько раз. С Римского конгресса и далее партия не имела более возможности высказываться о политике и действиях руководства. Единственная консультация состоялась на нелегальном съезде в Комо в мае 1924 года; тогда подавляющее большинство делегатов выступило против политики нового руководства, поддержав Римские тезисы, то есть старое левое руководство. По сути, грамшианское руководство, навязанное Москвой, оказалось в меньшинстве не только перед левыми, но и перед правыми, от которых оно получило ещё меньше голосов.

Однако центристы III съезда были полны решимости «подвести черту под целой эпохой партийной жизни». И они подвели её. Искоренение влияния левых в партийных рядах стало главным приоритетом для центризма и Интернационала.

Журнал «Prometeo», впервые появившийся в начале 1924 года с одобрения Интернационала, был поспешно пресечён под предлогом того, что он может «стать центром левой деятельности и агитации». Статьи левых товарищей в партийной прессе по большей части отвергались. Если же их и публиковали, то им предпосылались пространные редакционные статьи, порой более длинные, чем сами материалы, имевшие целью дискредитировать их, навешивая ярлык фракционности. Все лидеры левых были либо отстранены от ответственных постов в федерациях, либо сами федерации были распущены.

На V конгрессе Коммунистического Интернационала, левые, хотя оставаясь вне центральных партийных органов, дали обещание не чинить препятствий руководству и не создавать полюса оппозиции. Однако уже на федеральных съездах, состоявшихся вскоре после этого, итальянское руководство нарушило это неписанное соглашение, достигнутое в Москве, развернув фракционное наступление.

Полемический приём, к которому прибегала исполнительная группа ИКП, был до смешного прост: левые утверждают, что Интернационал ошибается; Интернационал не может ошибаться; следовательно, левые неправы. Однако на деле ревностные защитники Коминтерна, не умевшие отличить Коминтерн от его Исполнительного комитета, руководствовались отнюдь не заботой о защите международной организации от критики левых, а стремлением заставить Коминтерн служить их щитом. Так лидеры ИКП перекладывали свои обязанности и ошибки на Коминтерн, призывая его и компрометируя его всякий раз, когда сами попадали в затруднительное положение. Этот «обратный интернационализм» был продиктован тем, что веру и преданность рабочих масс по отношению к международному органу и знаменитым именам, вроде злоупотребляемого имени Ленина, куда легче и удобнее было использовать для достижения сиюминутного успеха. И на каждом шагу Интернационал, Русская революция, ленинизм и большевизм обрушивались на головы левых теми, кого можно было назвать не иначе как паразитами на теле этого великого собрания сил.

Эта система, даже если бы ей и удалось перетянуть партийные кадры с левых на центристские позиции, принесла бы лишь вред партии и Интернационал, ибо исказила бы и выродила её облик, отдав её, в союзе со сталинской контрреволюцией, в руки оппортунизма. Из этой гибельной практики партийные кадры могли извлечь лишь один горький вывод: Коммунистическая партия, в сущности, ничем не отличается от всех прочих буржуазных и социал-демократических партий, где всякая дискуссия завершается распрями и антагонизмом между лидерами, готовыми даже развалить политическую организацию, лишь бы одержать верх над соперниками, — и тем самым подтверждалась правота тех, кто утверждал, что раскол в Ливорно способствовал поражению пролетариата, позволив фашизму восторжествовать.

Но, помимо уже состоящих в партии рабочих, она должна была стремиться привлечь, убедить и мобилизовать тех, для кого Интернационал не был авторитетом и кто поэтому не откликался на призывы подчиняться его решениям. С помощью своих аргументов и позитивных методов партия должна была перевести этих рабочих от недоверия к вере. Это — основополагающий долг революционной партии. И тем более для партии, которая кичилась необходимостью завоевания масс. Однако в реальности, при всех разговорах о завоевании масс, центристское руководство не добилось расширения влияния партии на пролетариат, ограничивая свою задачу сохранением тотального контроля над теми пролетариями, которые уже были членами партии, и не колеблясь, ради достижения этой цели, разваливать движение при первых признаках дискуссии и критики.

Руководство ИКП претерпело очередную перетасовку во время V конгресса Коммунистического Интернационала, после недавнего слияния с «третьеинтернационалистской» группой ИСП. Сразу же после конгресса обновлённое руководство выпустило серию «Порядков дня» — для предоставления партийными функционерами на федеральных съездах — что положило начало кампании против левых. Если бы атака на политические позиции левых велась открыто и искренне, с соблюдением гарантий, данных на V конгрессе, и в форме серьёзной дискуссии, возможно, это показало бы, что руководство действительно заботится о партии и её внутреннем кризисе. Но, зная, что такой подход лишил бы их всякой надежды на принятие партией их политики (что составляло предмет не одного доклада, направленного итальянским Исполкомом в Исполнительный комитет Коммунистического Интернационала), — это было не то, чего хотели ординовисты. Поэтому они избрали путь, описанный выше, — единственный, который гарантировал им успех. В низовых партийных организациях, на собраниях партийных бойцов вопрос о том, какое политическое течение лучше соответствует тяжёлому опыту, приобретённому в революционной борьбе, — центристское или левое, — уже не ставился; руководство превратило дискуссию о III съезде партии в клеветническую кампанию против левых, характеризуя их как фракционеров и раскольников. Во время съезда один из делегатов заявил: «Предварительная дискуссия на партийном съезде состояла из оскорблений и грязных инсинуаций. Это не была дискуссия об идеологических вопросах».

25 мая 1925 года газета «L’Unità» объявила о предстоящем III съезде партии. Левые потребовали немедленного начала дискуссий и, поскольку предвзятые ограничения и дисциплинарные меры фракционного характера не могли принести пользы революционному движению в целом и лишь отравили бы атмосферу съезда, они призвали к их отмене. Левые образовали «Согласительный комитет» (Comitato d’Intesa) с целью создания информационной сети — не тайной, а открытой для всех членов партии, — и в письме от 1 июня уведомили Исполком ИКП о его существовании. Комитет настаивал на следующем: «…чтобы было предоставлено достаточно времени для дебатов, с учётом неподготовленности партийных масс и важности обсуждаемых вопросов; …чтобы провинциальные съезды проводились только после исчерпывающей дискуссии в партийной печати; …чтобы на федеральных съездах можно было обсуждать взгляды признанных товарищей из различных течений; …чтобы назначение делегатов на партийный съезд происходило на соответствующих федеральных съездах; в случае же, если назначения будут производиться иным способом, полномочия по выбору членов возможных комитетов должны быть переданы официальным представителям различных течений. …чтобы наконец было признано право выдвигать и утверждать докладчиков, которые будут разъяснять съезду позиции того или иного течения».

Как видно, документ не содержал ничего необычного, ничего, что могло бы оправдать обвинения в фракционности. Речь шла лишь о том, чтобы в ходе предсъездовских дискуссий и на самом съезде было обеспечено свободное выражение мнений. Однако когда 7 июня «L’Unità» опубликовала документ левых, Исполком «обнаружил», что в апреле и июне партией были «перехвачены» два других «фракционных документа» — явное доказательство, как комментировал Исполком, фракционной деятельности, причём тайной, которая «несла в себе зародыш раскола в партии». Подписавшие документ были немедленно отстранены от своих постов в организации и поставлены под угрозой исключения.

Чтобы дать представление о климате настоящего террора, который, по образцу господствующего сталинизма, утвердился в Италии (и к тому же в период фашистской диктатуры), мы приводим цитату из «совершенно секретной циркулярной инструкции», разосланной межрегиональным чиновникам. Им предписывалось «немедленно избавляться от тех, кто (пытается) расколоть силы партии и превратить её в замаскированную социал-демократическую партию». В этой «совершенно секретной циркулярной инструкции» давались следующие практические указания: «Национальный комитет левой фракции использует поездки некоторых товарищей для установления связей с различными федерациями (…) Вам необходимо организовать, чтобы в случае прибытия этих людей в наши местные организации или при встрече с ними во время ваших поездок, после получения помощи от местных товарищей, и они сами, и их жилища были немедленно обысканы. Весь фракционный материал, который может быть у них обнаружен (циркуляры, адреса, письма и т. д.), должен быть отправлен нам. Разумеется, занимаясь этой партийной полицейской работой, вы должны заявлять заинтересованным лицам, что выполняете определённое категорическое предписание Исполнительного комитета». Вскоре после этого «Согласительный комитет» был распущен с одобрения представителя Интернационала. Всякому, кто не подчинялся приказу, грозило исключение.

Хотя Юмбер-Дро и обещал «полную свободу идеологической дискуссии», в ходе партийных переговоров левые без обиняков охарактеризовали процедуру голосования как «джолиттианскую» (Джолитти, один из самых видных деятелей либерализма и послевоенной демократии, в 1921 году заключил коалицию с Муссолини, что позволило фашистам войти в парламент. «Джолиттианский метод», на который ссылались левые, использовался этим демократическим лидером для обеспечения своих неизменных побед на выборах и заключался в создании широкого консенсуса как с помощью мафиозных организаций, так и при поддержке «сквадре маццьере», финансируемых непосредственно его политическими сторонниками — своего рода предшественника фашистского сквадризма).

Поэтому было вполне предсказуемо, что на III съезде ИКП, вместо идеологического столкновения двух партийных тенденций, на первый план выйдет мучительный выбор между расколом и единством, фракцией и дисциплиной.

Исполнительный комитет Интернационала перешёл в наступление на итальянских левых в конце апреля 1925 года, когда V расширенный пленум утвердил «Резолюцию по итальянскому вопросу», в которой говорилось: «Ныне очевидно, что бордигистская идеология является главным препятствием на пути большевизации партии. Поэтому все усилия должны быть направлены на устранение этого препятствия». В этой резолюции не содержалось никаких указаний на задачи и тактические цели, которые партия должна была перед собой ставить; она представляла собой не что иное, как нападки на «идеологию» итальянских левых, объявленную «побочным продуктом II Интернационала» и противоречащей «ленинизму» по трём принципиальным вопросам: абсентеизм, роль партии и партийная тактика. Итальянских левых, как утверждалось в документе, по-прежнему можно было характеризовать как парламентских абсентеистов, несмотря на отказ от этой тактики на II конгрессе; этот признак, как утверждалось, обрекал партию на политическую инерцию, ибо он означал отказ от необходимости завоевания масс, ослеплял её относительно природы фашизма и, наконец, окостенял её тактику. Всё это противостояло «ленинизму», который, по мнению автора документа, «представляет собой гибкую тактику, постоянно адаптирующуюся к меняющейся экономической и политической обстановке в мире; готовую оперативно изменять свои лозунги и позицию, дабы оставаться в контакте с массами».

4 сентября Исполнительный комитет Коминтерна направил Дирекции ИКП письмо, опубликованное в «L’Unità» 7 октября, в котором повторялись и развивались все обвинения, уже выдвинутые против итальянских левых. Два характерных положения — касательно антифашистской борьбы и концепции партии — теперь излагаются открыто и уже предвещают сталинскую контрреволюцию (и, ирония судьбы, документ был составлен теми, кто впоследствии сам стал жертвой сталинизма).

Левые неоднократно заявляли, что считают фашизм несчастьем прежде всего потому, что он, в силу своей политики насилия и преследований, вдохнул жизнь в легалистское и демократическое антифашистское движение. Именно поэтому левые считали необходимым атаковать демократию и социал-демократию с той же силой, что и фашизм. Ведь именно демократия и социал-демократия породили, взрастили и поддержали фашистское движение. Левые неустанно разоблачали классовую природу и соучастие тех так называемых оппозиций, которые предлагали легальные и конституционные методы.

Эта ясная классовая позиция была решительно осуждена Коммунистическим Интернационалом, который к тому времени отчаянно искал немедленных успехов — реальных или мнимых. Левых обвинили в том, что они не провели «анализ различных социальных слоёв, составляющих основу фашизма, их интересов и их различий». Левых обвинили в том, что они «не предупреждали, что социал-демократическое или левобуржуазное правительство и фашистское правительство — не одно и то же», и что поэтому партия, не желая предстать перед пролетариатом как «поддерживающая фашизм у власти, если бы у неё была возможность заменить его Авентинским парламентом», должна была вмешиваться «своими электоральными силами в пользу того или иного буржуазного противника».

Эта мнимая проблема, столь любезная сердцу ренегатов всех мастей, была блестяще разрешена левыми в Лионских тезисах. Они показали, что фашизм ничем не отличается от демократии, ибо оба коренятся в одном и том же классе и выражают интересы одного и того же класса — буржуазии. Фашистское движение есть не что иное, как попытка — с контрреволюционной целью — добиться политического объединения конфликтующих интересов различных буржуазных группировок.

Не следует забывать, что муссолиниевский фашизм никогда бы не возник, а сам Муссолини, вероятно, продолжал бы действовать в рядах Итальянской социалистической партии, если бы эта партия поддержала войну подобно всем национальным социалистическим партиям Второго Интернационала. Именно сильное присутствие левых внутри партии помешало итальянскому социализму поддаться полному предательству, совершённому социал-демократией (за редчайшими исключениями) в других странах. Фашизм, изначально движение интервенционистское и демократическое, родился в 1914 году как реакция на классовую, революционную позицию левых и финансировался Антантой через сторонников во Французской социалистической партии. В 1922 году он пришёл к власти легально — при поддержке всех демократических партий и в союзе с итальянской социал-демократией. Более того, с буржуазно-легалистской точки зрения фашистский режим оставался законным правительством Италии на протяжении всех 1920-х годов.

Основа строгого анализа левых — не мнения, а определённые материальные и социальные предпосылки. Авторы документа Интернационала были вынуждены так или иначе с этим анализом расправиться. Они решили эту проблему классическим для оппортунизма путём: разграничив программу и тактику, теорию и практику.

«С общей точки исторического развития, — писала Исполнительная комиссия Коммунистического Интернационала, — социалисты связаны с фашизмом. Они доказали это своим общим отношением (…) к фашизму — от избирательного перемирия между социалистическими и фашистскими партиями (…) вплоть до недавних заявлений Арагоны и Бальдези в фашистской газете, которые показывают, что через год после убийства Маттеотти социал-реформистские лидеры ищут почву для сотрудничества с фашизмом и сожалеют о враждебности, питаемой рабочим классом против него (…) Социалисты и максималисты связаны с фашизмом своей защитой капиталистического строя и капиталистических интересов от пролетарской революции. С общей исторической точки зрения они тем самым составляют левое крыло фашизма. Однако тактика нашей партии, не упуская из виду эту общую перспективу, не может в повседневной работе пренебрегать существенными расхождениями между различными течениями буржуазии, чтобы сталкивать их друг с другом и искоренять их влияние среди временно дезориентированных рабочих масс», — продолжал текст. Левые, «поскольку видели лишь общую перспективу, не поняли, что тактически партия должна использовать конфликты внутри самого лагеря буржуазии и фашизма».

Таковы были богохульства, которые Коммунистический Интернационал, ещё не ставший контрреволюционным, в итоге сформулировал; те самые богохульства, которые Грамши и его группа повторяли в Италии. И эти же богохульства легли в основу всей контрреволюционной работы по объятию демократии — включая апелляцию к «разумным фашистам» — которая нашла высшее выражение в партизанских коалициях и поныне держит пролетариат прикованным к буржуазной демократии. Единый фронт, таким образом, рассматривался уже не как тактическое орудие разоблачения предательства социал-демократических вождей и искоренения их влияния среди рабочих масс, а как средство давления, чтобы склонить чашу весов в пользу той или иной конфликтующей группы буржуазии.

Другим пунктом, по которому Интернационал критиковал левых, была концепция партии и партийной организации. В своей «Платформе левых», левые заявили: «Партия — это орган, синтезирующий и объединяющий различные индивидуальные и групповые инициативы, порождаемые классовой борьбой. Такая партийная организация должна быть способна возвыситься над отдельными категориями, чтобы синтезировать элементы, происходящие из различных слоёв пролетариата, из крестьянства и из перебежчиков из буржуазного класса, и т. д., и т. п.».

Эта формулировка, вызвавшая столь громкий скандал среди итальянского руководства, вызвала бы аналогичную реакцию и у лидеров Коминтерна, которые (в несколько более серьёзном тоне, нежели их итальянские эпигоны) усмотрели в ней несомненные симптомы меньшевизма: «Если социальный состав оставляет место для перебежчиков из буржуазии, — писала московская Исполком, — это было бы крайне опасно». Итальянские центристы, в свою очередь, обвинили левых в намерении превратить партию «в межклассовую организацию, в синтез интересов, который абсолютно невозможно синтезировать» (L’Unità, 7 июля 1925 года).

В своей бесчестной кампании против левых, центристов не интересовало опровержение их позиций на доктринальных и тактических основаниях; они не противопоставляли своих тезисов тезисам левых. Уверенные в своей монополии на партийные средства информации и исполнительные органы, они вели войну с помощью самых вопиющих искажений и клеветы. Очень часто их статьи изобиловали фразами вроде: «Это груда ошибок и довольно нелепых утверждений»; «Это куча хлама, лишённая здравого смысла и элементарной теоретической перспективы»; «Мешанина из банальностей, щедро сдобренная изрядной долей недобросовестности, шарлатанства и демагогии» — и т. д., и т. п.

Предсказание, что отдельные перебежчики из буржуазного класса будут, как и в прошлом, переходить на сторону революции и вступать в Коммунистическую партию, отнюдь не было новым открытием итальянских левых; оно не было вызвано и «недоверием» к рабочему классу или «променьшевистской» позицией. Именно Маркс заявил, что «как прежде часть дворянства переходила к буржуазии, так теперь часть буржуазии переходит к пролетариату, именно — часть буржуа-идеологов, которые возвысились до теоретического понимания всего хода исторического движения». Позиция Грамши в этом вопросе сводилась к тому, что партия в том виде, в каком её понимали левые, была бы хороша во времена Маркса и Энгельса, когда «она ограничивалась регистрацией успехов рабочего класса и пропагандистской работой», но это определённо не так в эпоху «ленинизма», когда «партия ведёт массы, руководит классовой борьбой и не ограничивается ролью публичного нотариуса». Бедный старина Карл Маркс, низведённый до роли нотариуса эпигонами Сталина! При таком положении дел, продолжали центристы, интеллектуалы больше не могут играть никакой роли в Коммунистической партии, которая есть партия пролетарская и состоит из пролетариев.

Если бы речь шла о серьёзном столкновении идей между центристским течением во главе с Грамши и левыми, легко было бы ответить на их критику, указав, что ни Грамши, ни Тераачини, ни Тольятти, ни Скоччимарро, ни Таско, равно как и подавляющее большинство рабочих лидеров, не были пролетариями. Более того, располагая цифрами, мы могли бы показать, что с 1923 года, при руководстве ординовистов, число рабочих на руководящих постах — как на вершине партии, так и на местах — значительно сократилось по сравнению с предшествующим периодом.

Вопрос ограждения партии от оппортунистической угрозы, разумеется, не имел ничего общего с обеспечением численной пролетарской «гегемонии» внутри партии путём бойкота интеллектуалов, а тем более с её «большевизацией». Решение лежало в иной плоскости, и левые правильно изложили его на VI расширенном пленуме Исполкома Коминтерна: «Нам возразят, что мы требуем того же, чего добиваются и все правые элементы, — а именно территориальных организаций, на собраниях которых дискуссией завладевают интеллектуалы со своими пространными речами. Но опасность демагогии и обмана со стороны вождей существовала всегда, с самого возникновения пролетарской партии; и тем не менее ни Маркс, ни Ленин, которые глубоко исследовали эту проблему не думали решать её путём бойкота интеллектуалов и непролетариев. Напротив, они постоянно подчёркивали исторически необходимую роль перебежчиков из господствующего класса в революции. Общеизвестно, что оппортунизм и предательство обычно проникают в партию и в массы через тех или иных лидеров, но борьба с этой опасностью должна вестись иными средствами. Даже если бы рабочий класс мог обойтись без своих лидеров, агитаторов, журналистов и т. д., у него не осталось бы иного выбора, кроме как искать их в собственных рядах. Однако риск того, что эти выходцы из рабочих, став лидерами, поддадутся коррупции и демагогии, ничуть не меньше, чем аналогичный риск для интеллектуалов. Всем известно, что в некоторых случаях именно бывшие рабочие играли самые грязные роли в рабочем движении. И наконец, разве заводская ячейковая организация в нынешнем её виде не устранила роль интеллектуала? Напротив, интеллектуалы наряду с бывшими рабочими составляют партийный аппарат. Социальная роль этих элементов не только изменилась, но стала ещё опаснее. Если мы признаём, что эти элементы могут быть развращены своим официальным положением, трудность остаётся, ибо мы наделили их куда большей ответственностью, чем в прошлом. На небольших собраниях фабричных советов рабочие на практике имеют мало свободы манёвра; их численность недостаточна, чтобы их классовый инстинкт мог оказывать влияние на партию. Следовательно, мы предостерегаем не от опасности снижения интеллектуалов, а, напротив, от того, что рабочие в заводских ячейках озабочены лишь непосредственными нуждами своего конкретного предприятия и неспособны охватить более широкие проблемы общего революционного развития своего класса». (L’Unità, 7 июля 1925 г.)

***

Даже с организационной точки зрения выбор Лиона в качестве места проведения съезда был не самым разумным решением; в действительности его диктовал не столько вопрос безопасности, сколько точный политический расчёт. Миланская федерация, которой удалось сохранить эффективную организацию и в составе которой находились руководители подпольного аппарата партии (так называемого «L’Ufficio 1 – Бюро 1»), предложила партийному руководству (центру) подходящее место для нелегального собрания в Милане. Было предложено множество конспиративных квартир, охрану и безопасность которых гарантировали сотни опытных и надёжных товарищей. Центр отклонил это предложение, даже не проверив его осуществимость. Решение о проведении съезда за границей было принято заранее. Чтобы попасть на съезд, делегатам, уже находившимся под надзором полиции, пришлось тайно пересечь французскую границу. Их пребывание во Франции также должно было оставаться тайным, поскольку большинство из них имело фальшивые документы. По прибытии в Лион делегатам приходилось собираться тайно, постоянно меняя место встречи, поскольку полиция пыталась их выследить. Следовательно, и возвращение в Италию после окончания съезда было нелегальным. Но главное, что позволяло проведение съезда во Франции, — это полный и ничем не ограниченный контроль руководства над составом делегатов.

Тот факт, что около семидесяти делегатам удалось пересечь границу «прямо под носом у пограничников», сталинистская историография преподносит как огромный успех и наглядный пример отличной работы нелегального аппарата партии, к тому времени уже очищенного от левых элементов. Что итальянская позиция, напротив, хорошо знала своё дело, доказывается не только тем, что по возвращении в Италию был арестован не один участник съезда, но прежде всего тем, что фашистской полиции удалось установить Лион как место проведения съезда, взять под наблюдение по крайней мере некоторых из наиболее видных делегатов и получить непосредственно из Франции подробный отчёт о ходе съезда. В этой связи уместно спросить: в какой мере весь этот переход «под носом у пограничников» объясняется искусством руководителей подпольного аппарата ИКП, а в какой — желанием фашизма оставить ход съезда «непотревоженным»? Бенито Муссолини, бывший левый радикал, должно быть, наслаждался зрелищем того, что происходило внутри Коммунистической партии (единственной подлинно антифашистской партии — не потому, что она была демократической, а потому что она была антикапиталистической): как просталинское, а следовательно, пророссийское крыло вело ожесточённую битву, не зная пощады, чтобы окончательно разгромить и изгнать из партии революционное течение.

Яркий пример того, как партию «подготовили» к разгрому левых, мы находим в статье «L’Unità» от 12 июня 1925 года под заголовком «Внутрипартийная демократия и свобода дискуссии». Это наглядное свидетельство иезуитства центристов. Статья, по сути, объявляет более чем за полгода за события: каким бы ни был приговор съезда, центристы всё равно победят, ибо они на стороне Интернационала. «Товарищи из «Comitato d’Intesa» («Комитет согласия») рассуждают так: принцип демократического централизма действует лишь в межсъездовской период (…) В предсъездовской период, однако, дело обстоит иначе (…) Центральный Комитет остаётся у руля для решения текущих дел и обеспечения непрерывности партийной работы, но он не вправе использовать своё положение, свою «власть» для продвижения интересов того течения, чьими представителями он является. Они должны выйти на поле «свободной конкуренции» с другими течениями — и на равных условиях (…) Эта концепция глубоко ошибочна. Мы можем заявить это без всякой опаски быть обвинёнными в партийном «джолиттианстве». Оспариваемые нами тезисы были бы верны, если бы программа и директива коммунистической партии проистекали исключительно из свободной дискуссии и состязания идей, а ЦК получал свою власть лишь из электоральной реакции партийных масс (…) В Коммунистической партии всё иначе (…) Партийное членство не является высшим арбитром и не может выносить суверенных решений о правильности тех или иных мнений и течений. Всегда существует мнение или течение, находящееся в «привилегированном» положении, которое должно восторжествовать — и это торжество должно быть обеспечено. И это — то, которое принято Коммунистическим Интернационалом, одобрено и освящено всемирными конгрессами всех секций Интернационала».

Прежде всего, эта статья является очевидным признанием того, что центристская фракция находилась в явном меньшинстве внутри партии. Но кроме этого, бросается в глаза священническая методология: центристы, казалось бы, отстаивают правильную мысль, которую итальянские левые всегда защищали, — а именно, что коммунистической партии недоступно проводить на местах политику, противоречащую решениям, одобренным конгрессами Интернационала. Именно левые неоднократно утверждали это требование, добавляя при этом, что во главе национальной партии должны стоять представители того течения, которое наилучшим образом согласуется с директивами Коминтерна. И доказательство максимальной последовательности, с которой левые исповедовали этот принцип, было дано в 1923 году, когда они добровольно уступили (после наших настойчивых просьб) руководство партией — несмотря на то, что практически все члены партии поддерживали их политику.

Левые никогда не требовали демократических гарантий, ибо никогда не признавали чудотворной функции демократического метода. Демократия всегда рассматривалась коммунистами как орудие обмана, с помощью которого господствующий класс осуществляет свою диктатуру. Тот факт, что демократический метод может использоваться даже партией рабочего класса на определённом этапе её развития, разумеется, не означает, что коммунисты принимают его в принципе. Напротив, чем скорее они выйдут из этой фазы, тем лучше.

Ещё в 1922 году партия заявила: «Нехорошо возводить в принцип применение демократического механизма. Наряду с функцией совещательной, аналогичной законодательной функции государственного аппарата, партия несёт исполнительную ответственность, которая в решающие моменты борьбы непосредственно соответствует ответственности армии и требует максимальной иерархической дисциплины (…) Мы не видим оснований априорно полагать, что большинство партии непременно примет верное решение, будто оно является непогрешимым арбитром (…) Даже в такой организации, как партия, где состав членства является результатом отбора, добровольного и сознательного вступления и регламентации приёма, вердикт большинства сам по себе не есть наилучший (…) Демократический механизм был для нас материальным инструментом, служившим построению нашей внутренней организации и выработке наших уставов; он не есть обязательная политическая линия. Поэтому мы никогда не возведём в принцип знаменитую организационную формулу «демократического централизма». Демократия никогда не может быть для нас принципом». («Демократический принцип», Rassegna Comunista, № 18, 28 февраля 1922 года)

Уже в 1922 левые надеялись, что формула «демократического централизма» будет отброшена, предлагая, «чтобы коммунистическая партия строила свою организацию на основе „органического централизма“». Очевидно, это был бы тот рубеж, когда правильная тактическая линия позволила бы достичь полной однородности внутри партии, за пределами течений и фракций. Отвергать и подавлять демократический процесс и само существование фракций, сохраняя при этом демократическую форму совещаний и ведя на съезде ожесточённейшую политическую борьбу против инакомыслящих, представляло бы собой, напротив, явный пример фракционности сверху и использование наихудших из демократических методов — т. е. методов Джолитти.

Используя тот факт, что многие секции не могли прислать свои голоса, маневрирование руководства грубо исказило реальное положение дел: левые по-прежнему сохраняли подавляющее большинство в партии — что признавали даже центристы. Однако к моменту Лионского съезда, несмотря на все уловки Центра, левые всё ещё располагали большинством внутри партии. Несмотря на «фильтры», расставленные партийным руководством, в Лионе собралось примерно равное число делегатов с обеих сторон. Что касается знаменитой «базы», её было крайне трудно опросить: фашисты, как всем было хорошо известно, контролировали Италию, и поэтому секционные собрания, а особенно конгрессы провинциальных федераций, не могли быть полноценными из-за необходимости конспирации.

Тем не менее, центристские лидеры нашли довольно хитроумный выход: было решено, что любой зарегестрированный член партии, не сумевший проголосовать ни за руководство, ни за левых, будет засчитан как проголосовавший за тезисы руководства. Даже возможность воздержаться была исключена — все воздержавшиеся также причислялись к грамшианскому центру. Учитывая, что подготовка к съезду велась с 1925 года, партийные списки теоретически соответствовали именно этому году. Если реальный голос левых в Лионе составлял 10% от численности членов предыдущего года, то нетрудно было приписать Центру заявленные 90%!

Дальнейшим доказательством того, что парламентский метод пустил глубокие корни в Интернационале и в руководстве итальянской партии, служит тот факт, что левых принудили — во имя самой пагубной из буржуазно-демократических лицемерий, «представительства меньшинств», — войти в новое руководство партии под угрозой исключения в случае отказа. Представители левых, точно так же, как и в 1923 году, когда они добровольно уступили руководство группе Грамши, теперь отказывались участвовать в руководстве — не для того, чтобы «саботировать партию», не из духа фракционности, а потому что они считали недопустимым брать на себя бремя исполнительной власти, которая, по их мнению, находилась в противоречии с программными основами революционного марксизма. Предложение левых было, как всегда, безупречно лояльным: «Мы даём вам наше слово, что не будет вести фракционной работы и не предпримем никакой фракционной деятельности. Мы также подтверждаем наше предложение сотрудничать на периферии партии, но просим исключить нас из участия в руководстве. Поскольку в наших уставах нет ничего, что могло бы нас принудить, мы просим не навязывать нам эту меру силой».

Юмбер-Дроз, представитель Коминтерна, пригрозил товарищам из левых: «Они должны работать в партии полностью, активно, на постах, которые им будут назначены (…) в противном случае они подлежат исключению». Так случилось, что двое товарищей из коммунистической левой фракции, которую обвиняли в меньшевизме, анархизме, синдикализме и оппортунизме, были принудительно введены в центральный комитет партии. Лионский съезд завершился заявлением левых, в котором они открыто осудили предателей, ссылаясь не столько на сфальсифицированный подсчёт голосов, сколько на лицемерный фарс с включением двух представителей левых в новое руководство.

Против применения таких методов и против результата, полученного столь мошенническим путём, у левых не оставалась иного выхода, кроме как обратиться в Контрольную комиссию Коминтерна. Контрольная комиссия отказалась рассматривать обвинения левых против руководства ИКП, и об этой официальной жалобе больше ничего не было слышно.

***

В 1970 году в нашем сборнике основополагающих партийных текстов «In Difesa della Continuità del Programma Comunista» («В защиту непрерывности коммунистической программы») мы писали: «Лионский съезд состоялся всего через несколько месяцев после XIV съезда Российской партии, на котором практически вся старая большевистская гвардия — начиная с Каменева и Зиновьева — поднялась в протесте, столь же страстном, сколько и неожиданном: против «приукрашивания НЭПа»; против лозунга Бухарина и «красных профессоров» «Обогащайтесь, крестьяне!»; против удушающего режима, установленного Сталиным внутри партии. И всего через месяц после Лионского съезда VI Расширенный пленум Исполнительного комитета Коммунистического Интернационала обрушит всю мощь бюрократического красноречия на единственную международную силу, которая выступила и осудила глубокий кризис в Коминтерне, — а именно на «итальянских» левых, — и тем самым проложит путь к последующему шельмованию Российской оппозиции в ноябре и декабре.

Интернациональное коммунистическое движение достигло своего рокового рубежа. И точно так же, как на XIV съезде Российской Коммунистической партии Каменев, Зиновьев и Крупская сознавали, что в их словах выражается восстание одних социальных и материальных сил против других в пределах Российского государства — сил, в тысячу раз более могущественных, чем отдельные личности, сменявшие друг друга на трибуне, — так и на международной арене итальянские левые знали, что их проект тезисов, который, как обычно, выходил далеко за узкие рамки «итальянского вопроса» и охватывал всё мировое поле коммунистической тактики, был выражением исторической линии, которая в течение нескольких месяцев пройдёт через Китай и, благодаря редкой и на долгие годы уникальной конвергенции объективных обстоятельств, через Англию — то есть как через полуколониальную страну, так и через метрополию империализма по преимуществу.

Годом решающего испытания стал 1926-й. В конечном счёте исход титанических битв, которые вели китайские рабочие и крестьяне и британский пролетариат, должен был определить судьбу как Советской России, так и Коммунистического Интернационала. В течение 1926 года Российская оппозиция с ужасающей отчётливостью осознала необходимость распутать клубок истории, и Троцкий с Зиновьевым, преодолев былые разногласия, образовали отчаянную коалицию перед лицом надвигающейся контрреволюционной опасности. Троцкий, в особенности, оказал замечательное сопротивление и вышел из борьбы побеждённым лишь к концу 1927 года. Поражение Российской оппозиции, крушение китайской революции и разгром Всеобщей забастовки в Англии ознаменовали собой гибель всего интернационального коммунистического движения».

Возрождение единой мировой коммунистической партии и возвращение пролетариев всех стран на передовые рубежи революционной борьбы потребуют от нас упорного и бескомпромиссного восстановления и следования той программе, которая была отброшена в 1926 году.