Вступление 2000г. к Тезисам, представленными левыми на III конгрессе коммунистической партии Италии (Лион, 1926 г.)

В конце семичасовой речи представитель левых на Лионском съезде обратился к Грамши и заявил: «Мы не имеем права называть себя марксистами или даже историческими материалистами только потому, что мы принимаем как партийный багаж те или иные тезисы, касающиеся отдельных аспектов — будь то профсоюзная деятельность, экономика, парламентская тактика или вопросы расы, религии и культуры. Только когда мы разделяем одно и то же мировоззрение, одну и ту же концепцию истории и роли человека в ней, мы можем по праву считаться стоящими под одним политическим знаменем». Грамши ответил, признав правильность фундаментального вывода, сформулированного левыми, «и действительно признал, что в тот момент он впервые увидел эту важную истину».

По правде говоря, во время полемики с левыми в предыдущем году даже группа Грамши утверждала, что «ленинизм» является целостным мировоззрением, а не только мировоззрением мировой революции. Вероятно, они говорили это, не осознавая его подлинного смысла. Действительно, левым не составило труда выявить противоречие между этим утверждением и тем фактом, что лидеры Ordine Nuovo придерживались идеалистической философии, то есть мировоззрения, характерного не для Маркса или Ленина, а для неогегельянцев и, в частности, Бенедетто Кроче. Где была последовательность в том, что Грамши придерживался Кроче в философских вопросах, а «ленинизма» — в мировоззренческих?

Революционное коммунистическое движение основано на теоретической схеме, которая отражает органическое мировоззрение: марксистскую доктрину исторического и диалектического материализма, одним из самых мощных поборников которой был Ленин. Вот почему мы называем доктриной завершённый теоретико-научный корпус и почему мы всегда будем ревностно защищать его от любого рода заражения или «обогащения», как говорят некоторые, из других школ мысли.

Называть эту доктрину «ленинизмом» поэтому совершенно излишне, и сам Ленин, безусловно, никогда не считал это необходимым. Если бы Ленин был ревизионистом, то мы могли бы оправдать использование такого термина, но вместо этого он вёл ожесточённую борьбу против ревизионистов всех мастей и оспаривал их право носить марксистское имя и следовать марксистским традициям. Он защищал марксистскую ортодоксию, черпая материал из живой истории и с помощью своих замечательных экзегез произведений основателей научного социализма, анализируя подтверждающие доказательства, предоставленные историей в поддержку нашего общего учения, вплоть до мельчайших деталей.

Битва, которую вели Маркс, Ленин, итальянские левые, и которую наша партия ведёт сегодня, является одновременно и революционной борьбой, включающей изучение, организацию и подготовку к восстанию, и защитой полной связанности программы и тактики — результата более чем ста лет опыта и уроков пролетарской классовой борьбы.

Кульминацией, завершившейся III съездом в Лионе и VI расширенным пленумом Исполкома в Москве, стали разногласия, которые побудили левых выступить против девиационистской политики как Интернационала, так и грамшианского, или центристского, руководства Коммунистической партии Италии (ИКП). Эти разногласия проистекали из тревожного тактического эклектизма, который во имя завоевания масс разбавлял классовые позиции революционного марксизма ублюдочными идеологиями мелкой буржуазии. Опасения итальянских левых были, к сожалению, небезосновательны, и тактические ошибки быстро превратились в искажение революционных принципов. А от этого до открытого предательства был всего лишь один шаг.

У нас имеется лишь фрагментарная запись, спустя 75 лет, дискуссий, имевших место на III съезде в Лионе. Если они и не были уничтожены в то время, то сегодня они остаются погрёбанными где-то в московских архивах или в архивах бывшей Итальянской коммунистической партии. И всё же, даже если мы никогда не узнаем содержания пространного доклада, представленного официальным представителем левых, или выступлений, сделанных их делегатами, у нас всё ещё есть великолепный корпус тезисов, представленных на съезде: «тезисы левых», глубокое значение которых необходимо для каждого бойца-коммуниста.

Оставаясь верными традиции левых, тезисы, представленные на III съезде, отводили итальянским и конъюнктурным вопросам последнее место, тогда как значительное место было отведено тезисам об общей и фундаментальной природе партии. Поэтому тезисы левых, представленные на Лионском съезде, не следует рассматривать как относящиеся только к данному конкретному съезду, или к данному конкретному городу, или году, но они должны рассматриваться как доктринальный корпус партии, определяющий её прошлое, настоящее и будущее существование.

Причина публикации их сейчас на английском языке заключается не в том, что мы хотим предоставить архивный материал для изучения революционного коммунистического движения 1920-х годов, но в том, что это представляет собой оружие в теоретической битве, которая ведётся сегодня в подготовке к революционной битве будущего.

Именно по этой причине нам необходимо кратко, хотя и неполно, рассмотреть общую ситуацию тех лет, прежде чем перейти к вопросу о III съезде ИКП.

***

С окончанием первой мировой войны в 1918 году, чьё бушующее приведение погасило пламя классовой борьбы, последовавшие за ней 1919-1920 годы стали свидетелями того, как буржуазия трепетала от ужаса перед революционной победой. Неожиданное извержение революционной атаки на установленные власти, распространившейся от царской России на всю Европу, дало буржуазии основание предсказывать, что общая война между государствами не откроет период капиталистического мира, но за ней последует новое извержение классовой борьбы и гражданской войны.

Этот этап ознаменовал высшую точку интернационального коммунистического движения: победу повстанческой битвы против роя мелкобуржуазных партий (классических противников) и социал-демократических партий (классических предателей); затем военные победы над белыми контрреволюционными ордами и их германскими и антантовскими покровителями. В то же время это ознаменовало теоретическую победу марксистской доктрины, которая служила жизненным кислородом, позволившим большевистской партии встать на ноги, и которую большевики защищали в целостности против позорных действий реформистов и предателей 1914 года.

В то время как буржуазия была свидетелем крушения своих трусливых идеалов и пыталась перестроить свой дряхлый мир вокруг ханжеских формул Wilson and Co., безграничным было наше презрение, в свете нашей доктрины, ко всему буржуазному багажу рушащихся политических идеологий, к её ветхим философиям, побеждённым марксизмом в его первые дни, к её ложным и прогнившим академическим наукам и, в особенности, к её лицемерной и ханжеской филантропии.

Невежественные пролетарские массы, без Бога и отечества, подняли свои мозолистые кулаки, чтобы нанести смертельный удар буржуазии и отправить «мудрость» господствующего класса на свалку истории.

Пылкая вера тех плодотворных лет означала, что легко было поддаться настроению надежды и оптимизма и поверить, что историческое возрождение коллаборационистских социал-демократических сил, рецидив оппортунизма, будет невозможен после столь энергичного наступления. Коммунистические левые в Италии первыми осознали эту опасность, и с тех пор, в множестве случаев, именно Итальянская партия (пока левые определяли её политику) обращала внимание на то, что ни вера в революцию, ни организационная стабильность партии не смогут соединить волю революционеров с действием рабочего класса. Партийные бойцы должны обладать энтузиазмом и самоуверенностью, но это не может быть автоматически передано пролетарским массам лишь через их деятельность как ораторов, агитаторов и писателей. Даже исполнительная группа, состоящая из знаменитых лидеров, не способна привести пролетарские массы в движения для достижения революционных целей. Центральный тезис, которого мы придерживаемся, заключается в том, что революция не состоит в выборе группы особо одарённых людей в качестве генерального штаба партии: этот процесс есть социальная физика, мы наблюдаем за тем, что происходит, мы не вызываем этого. Иными словами, Коммунистическая партия может и действительно должна направлять революцию, но она не может её породить.

С течением лет, с отливом революционной волны и чередой пролетарских поражений, особенно после катастрофических событий в Германии в 1923 году, Коммунистический Интернационал не смог применить марксистско-диалектический подход к сложностям, возникшим из-за того, что Россия и запад находились на разных уровнях экономического развития, и, таким образом, оказался неспособным ответить на различный поражения и неудачи спокойной, трезвой оценкой своей тактической политики. Напротив, он счёл гораздо более лёгким начать охоту на ведьм против правых девиационистов — несмотря на то, что «виновные» до этого следовали партийной линии и выставлялись в качестве примера. Повторение успеха Русской революции на западе (в зоне дряхлого капитализма) мыслилось только как подражание большевистской партий организации и процессу её формирования, как если бы революция зависела просто от набора организационных рецептов и актов волюнтаризма.

Ошибки в методологии быстро привели к отказу от целей. И если раньше это было легко не утверждать, то это стало очевидным с того момента, как сталинизм провозгласил, что Россия будет единственной страной пролетарской диктатуры и социализма; провозглашение, которое повлекло за собой всё более явный отказ от задачи работы над революцией в Европе.

С каждым очередным конгрессом Интернационал начинал оценивать ситуацию, но не в том смысле, что он делал реалистическую оценку с целью принятия тех процедур для действий, которые тактика мировой партии должна была предусмотреть в первую очередь. Вместо этого, под предлогом подгонки парусов под ветры различных политических и социальных конъюнктур, он стал жертвой опасной мании навязывать внезапные, неожиданные и всегда дезориентирующие изменения, за которыми следовали «ловкие» контрманёвры. В конце концов, стало считаться, что «ситуацию» можно оценивать из месяца в месяц, в зависимости от того, насколько она была более или менее революционной. Если она была революционной, утверждалось, что требуется сдвиг «влево», и «левые» должны быть поставлены во главе партий. Если же напротив, считалось, что ситуация остыла, то делался противоположный вывод, и решался сдвиг «вправо», и в партийное руководство вводились новые элементы, подходящие для проведения новейшей политики.

Печальная история Коминтерна, после его слишком коротких славных лет, повествует о том, как каждое новое обстоятельство побуждало к поиску людей, наиболее готовых адаптироваться, людей, которые могли быть вознесены на высшие эшелоны партии столь же легко, как и низвергнуты, если только они не были достаточно оппортунистическими и достаточно скользкими, чтобы легко приспособиться к новым переменам. Практика, осуждённая нами как «selezione alla rovescia»: обратный отбор.

Но не один лишь сталинизм был повинен в подражании самым пагубным традициям буржуазной дипломатической игры и парламентаризма. Печальный факт состоит в том, что ни одна часть Коммунистического Интернационала не была от этого застрахована. Мало того, что никто не осудил этот самоубийственный метод, но все, за исключением нас, включая различные левооппозиционные движения, пользовались им, не принимая во внимание тот факт, что сам этот метод был опасным симптомом оппортунистической болезни. Даже величайшие поборники революционного метода, как будто не ведая о том, что победа или поражение мировой революции не будет зависеть от расстановки сил внутри Коминтерна или его партий-членов, приспосабливались к тактике манёвров и инструментальных переговоров. То, что на самом деле происходило, к сожалению, было прямо противоположным. Игра, которая велась на глобальном уровне, определялась совершенно иными соотношениями сил: с одной стороны — международный капитализм, с другой — пролетариат.

Коммунистические левые были единственной группой, которая ясно и последовательно осуждала эту политику как генеральный марш в направлении неооппортунизма; это было то, к чему, как мы видели, Коминтерн двигался через свои далеко не простые колебания, и мы могли предвидеть ликвидаторскую тенденцию, вытекающую из этого. Столкнувшись с такими тактиками, состоящими из колебаний то в одну, то в другую сторону, где каждое колебание «влево» делало столь же неизбежным колебание «вправо», мы не раз были вынуждены делать скандальное утверждение, что идеи «правых», даже если они были ошибочны, часто были гораздо более последовательны по методу и применению, чем идеи центристов.

Мы можем привести пример этого с самого Лионского съезда. Таска, представляя правое крыло партии, в определённый момент дебатов в политическом комитете, ссылаясь на тезисы Грамши, заявил: «Я не принимаю тот пункт политических тезисов, в котором мы отрицаем, что социал-демократия является правым крылом рабочего движения, считая её вместо этого левым крылом буржуазии. Если бы это было так, — правильно заметил Таска, — то тактика Единого фронта была бы абсурдной, потому что это была бы тактика коалиции с враждебным классом. Делая такое заявление, — Таска опасался, — что тем самым будет предоставлено оправдание для критики Единого фронта со стороны крайне левых. Верно, что социал-демократическая идеология является отражением влияния буржуазии на рабочее движение, верно, что это влияние, особенно затрагивая лидеров, также затрагивает широкие слови масс, но это ещё не лишило рабочее движение, даже там, где оно следует за социал-демократией, его социально-классовой структуры. Это особенно верно там, где социал-демократия представляет собой историческую фазу как выход для всего рабочего движения, как в случае с Британской лейбористской партией, и если бы это было не так, то вступление коммунистов в Лейбористскую партию было бы абсурдом». И представитель левых, признавая, что рассуждения Таски были совершенно логичны, не мог не заявить: «[Рьенци] (Таска — прим. ред.) прав. Если вы говорите, что социал-демократия является левым крылом буржуазии, вы должны признать, что тактика Единого фронта является тактика создания коалиции с буржуазной партией. Однако в том, что говорит Рьенци о социальной базе социал-демократии, и в том, что он утверждает о природе партии, есть противоречие. Если верно, что вы судите о партии по социальной базе её членов, то социал-демократия всё ещё является пролетарской и революционной партией». И это дополнительное замечание было ещё более актуально для Грамши, чем для Таски, поскольку Грамши поддерживал тезисы о «партии как части рабочего класса».

Итальянские левые с самого начала противостояли тактическому эклектизму Коминтерна, ибо даже если он и оставался в рамках стратегии, общие контуры которой оставались неизменными до 1923-1924 годов, он всё ещё служил благодатной почвой для последующих оппортунистических отклонений, чтобы развиваться, процветать и становиться всё более явными и опасными. Различные левые течения и международные оппозиционные движения не смогли, прежде всего, уловить всё это, а впоследствии были не в состоянии правильно оценить ситуацию.

Свидетельств этого всё более широкого разложения принципов предостаточно, и их можно кратко обобщить следующим образом:

1. Примирение с социал-демократией: как в виде проекта роспуска Красного интернационала профсоюзов с последующим его слиянием с Аместердамским интернцаионалом, порождением Лиги Наций, так и в виде теоретизации «левого правительства как промежуточной стадии», благоприятствующей революционному развитию.

2. Возврат к двусмысленным формулировкам единого фронта, распространённым на буржуазные партии, как в случае Италии — участия в антифашистской оппозиции в Авентинской сецессии; буржуазном, демократическом, легалистском и промонархическом учреждении.

3. Переоценка «левых» фракций внутри социал-демократических и буржуазных партий, а также в профсоюзах.

4. Тенденция к минимизации, вплоть до полного стирания, всякого различия между коммунистическими партиями, крестьянскими партиями и национально-демократическими партиями — как в колониальных областях, так и в центре Европы.

5. Способ разрешения внутренних проблем различных партий путём перетасовки их руководства, чем усваивался самый изощрённый из буржуазно-демократических методов.

6. Система ритуального унижения и коррупции, которая стремилась вырвать «покаяния» и отречения от былых ошибок у «преступников», в то время как старым кадрам российского меньшевизма и международного оппортунизма выдавались сертификаты ленинизма.

7. Отказ Интернационала обсуждать русский вопрос.

***

В Италии, после III съезда ИКП, в 1926 году, полный контроль над партией перешёл к центристам. Грамши, как и вся группа «Ordine Nuovo», разделил ответственность за систематическое разложение правильной доктрины и, соответственно, правильной революционной тактики, которые легли в основу сталинской контрреволюции. Они неумолимо двигались к наихудшей из дегенераций, ибо скрытой целью было отречение от европейской революции при одновременном создании идеальных предпосылок для участия Советской России в империалистической войне.

Однако различные этапы этой пораженческой политики нуждались в тщательной маскировке, дабы пролетариат поверил, что Интернационал не только не делает шага назад, но, напротив, неуклонно движется всё дальше «влево». Спустя пару лет возобладала тактика, получившая название социал-фашизма. Эта последняя перемена предстала как прямое отрицание той теории, во имя которой грамшианские центристы боролись против наших позиций в Италии, ставя себе в заслугу неукоснительное исполнение инструкций Интернационала. Итальянские левые всегда придерживались (тогда считавшегося еретическим) взгляда, что буржуазия, по необходимости утверждения своего классового господства, будет чередовать фашистский метод с демократическим методом. И когда Москва выдвинула лозунг социал-фашизма, провозгласив, что с социалистами нужно бороться так же, как с фашистами, ибо между ними нет разницы, — разве это не было тем же самым?

Троцкий, ныне в изгнании, яростно восстал против нового лозунга, опасаясь нарастающей в Германии «фашистской опасности», которую сталинистские коммунисты не пытались сдерживать. Вместо этого он поддержал тактику единого фронта образца 1922 года, направленную на создание антинацистской коалиции. Эти тактики, ложно именуемые «ленинскими», всегда были предметом разногласий между нами и Троцким; лишь значительно позже он осознал, как ими злоупотреблял сталинизм. Не приветствуя новую тактику Москвы как левый успех, мы сохранили основное направление нашей критики и, на совершенно иных основаниях, продолжили отвергать народный фронт/коалицию, будучи твёрдо уверены, что сталинисты вернутся к этой формуле — особенно в Италии, где она никогда не была осуждена.

Всё это метание, которое мы кратко проследили, становится рецептом предательства пролетариата, ещё более отвратительного, чем в 1914 году: память об Октябрьской революции и славных предшествующих годах будет использована для оправдания бесстыдного принятия оппортунистической политики классового сотрудничества в интересах сохранения капитализма.

***

Римский конгресс 1922 года, утвердив знаменитые тезисы, почти единодушно ратифицировал линию левых, органически сложившуюся годом ранее, после раскола в Ливорно. Следует отметить, что даже правое крыло Таски в то время не вполне выстраивалось за тактическими директивами Интернационала, с некоторыми из которых мы уже расходились во мнениях. Полную приверженность тактике Коминтерна тогда отстаивал Бомбаччи — и именно тот самый Бомбаччи вскоре стал открытым сторонником фашизма, а впоследствии и вовсе примкнул к нему.

Руководство ИКП, представшее на следующем партийном съезде в Лионе в 1926 году, не было избрано, и партия не имела возможности оценить его по достоинству. Вместо этого оно было официально назначено Интернационалом, заменив руководство, избранное надлежавшим порядком на Римском конгрессе. Более того, оно было перетасовано несколько раз. С Римского конгресса и далее партия не имела более возможности высказываться о политике и действиях руководства. Единственная консультация состоялась на нелегальном съезде в Комо в мае 1924 года; тогда подавляющее большинство делегатов выступило против политики нового руководства, поддержав Римские тезисы, то есть старое левое руководство. По сути, грамшианское руководство, навязанное Москвой, оказалось в меньшинстве не только перед левыми, но и перед правыми, от которых оно получило ещё меньше голосов.

Однако центристы III съезда были полны решимости «подвести черту под целой эпохой партийной жизни». И они подвели её. Искоренение влияния левых в партийных рядах стало главным приоритетом для центризма и Интернационала.

Журнал «Prometeo», впервые появившийся в начале 1924 года с одобрения Интернационала, был поспешно пресечён под предлогом того, что он может «стать центром левой деятельности и агитации». Статьи левых товарищей в партийной прессе по большей части отвергались. Если же их и публиковали, то им предпосылались пространные редакционные статьи, порой более длинные, чем сами материалы, имевшие целью дискредитировать их, навешивая ярлык фракционности. Все лидеры левых были либо отстранены от ответственных постов в федерациях, либо сами федерации были распущены.

На V конгрессе Коммунистического Интернационала, левые, хотя оставаясь вне центральных партийных органов, дали обещание не чинить препятствий руководству и не создавать полюса оппозиции. Однако уже на федеральных съездах, состоявшихся вскоре после этого, итальянское руководство нарушило это неписанное соглашение, достигнутое в Москве, развернув фракционное наступление.

Полемический приём, к которому прибегала исполнительная группа ИКП, был до смешного прост: левые утверждают, что Интернационал ошибается; Интернационал не может ошибаться; следовательно, левые неправы. Однако на деле ревностные защитники Коминтерна, не умевшие отличить Коминтерн от его Исполнительного комитета, руководствовались отнюдь не заботой о защите международной организации от критики левых, а стремлением заставить Коминтерн служить их щитом. Так лидеры ИКП перекладывали свои обязанности и ошибки на Коминтерн, призывая его и компрометируя его всякий раз, когда сами попадали в затруднительное положение. Этот «обратный интернационализм» был продиктован тем, что веру и преданность рабочих масс по отношению к международному органу и знаменитым именам, вроде злоупотребляемого имени Ленина, куда легче и удобнее было использовать для достижения сиюминутного успеха. И на каждом шагу Интернационал, Русская революция, ленинизм и большевизм обрушивались на головы левых теми, кого можно было назвать не иначе как паразитами на теле этого великого собрания сил.

Эта система, даже если бы ей и удалось перетянуть партийные кадры с левых на центристские позиции, принесла бы лишь вред партии и Интернационал, ибо исказила бы и выродила её облик, отдав её, в союзе со сталинской контрреволюцией, в руки оппортунизма. Из этой гибельной практики партийные кадры могли извлечь лишь один горький вывод: Коммунистическая партия, в сущности, ничем не отличается от всех прочих буржуазных и социал-демократических партий, где всякая дискуссия завершается распрями и антагонизмом между лидерами, готовыми даже развалить политическую организацию, лишь бы одержать верх над соперниками, — и тем самым подтверждалась правота тех, кто утверждал, что раскол в Ливорно способствовал поражению пролетариата, позволив фашизму восторжествовать.

Но, помимо уже состоящих в партии рабочих, она должна была стремиться привлечь, убедить и мобилизовать тех, для кого Интернационал не был авторитетом и кто поэтому не откликался на призывы подчиняться его решениям. С помощью своих аргументов и позитивных методов партия должна была перевести этих рабочих от недоверия к вере. Это — основополагающий долг революционной партии. И тем более для партии, которая кичилась необходимостью завоевания масс. Однако в реальности, при всех разговорах о завоевании масс, центристское руководство не добилось расширения влияния партии на пролетариат, ограничивая свою задачу сохранением тотального контроля над теми пролетариями, которые уже были членами партии, и не колеблясь, ради достижения этой цели, разваливать движение при первых признаках дискуссии и критики.

Руководство ИКП претерпело очередную перетасовку во время V конгресса Коммунистического Интернационала, после недавнего слияния с «третьеинтернационалистской» группой ИСП. Сразу же после конгресса обновлённое руководство выпустило серию «Порядков дня» — для предоставления партийными функционерами на федеральных съездах — что положило начало кампании против левых. Если бы атака на политические позиции левых велась открыто и искренне, с соблюдением гарантий, данных на V конгрессе, и в форме серьёзной дискуссии, возможно, это показало бы, что руководство действительно заботится о партии и её внутреннем кризисе. Но, зная, что такой подход лишил бы их всякой надежды на принятие партией их политики (что составляло предмет не одного доклада, направленного итальянским Исполкомом в Исполнительный комитет Коммунистического Интернационала), — это было не то, чего хотели ординовисты. Поэтому они избрали путь, описанный выше, — единственный, который гарантировал им успех. В низовых партийных организациях, на собраниях партийных бойцов вопрос о том, какое политическое течение лучше соответствует тяжёлому опыту, приобретённому в революционной борьбе, — центристское или левое, — уже не ставился; руководство превратило дискуссию о III съезде партии в клеветническую кампанию против левых, характеризуя их как фракционеров и раскольников. Во время съезда один из делегатов заявил: «Предварительная дискуссия на партийном съезде состояла из оскорблений и грязных инсинуаций. Это не была дискуссия об идеологических вопросах».

25 мая 1925 года газета «L’Unità» объявила о предстоящем III съезде партии. Левые потребовали немедленного начала дискуссий и, поскольку предвзятые ограничения и дисциплинарные меры фракционного характера не могли принести пользы революционному движению в целом и лишь отравили бы атмосферу съезда, они призвали к их отмене. Левые образовали «Согласительный комитет» (Comitato d’Intesa) с целью создания информационной сети — не тайной, а открытой для всех членов партии, — и в письме от 1 июня уведомили Исполком ИКП о его существовании. Комитет настаивал на следующем: «…чтобы было предоставлено достаточно времени для дебатов, с учётом неподготовленности партийных масс и важности обсуждаемых вопросов; …чтобы провинциальные съезды проводились только после исчерпывающей дискуссии в партийной печати; …чтобы на федеральных съездах можно было обсуждать взгляды признанных товарищей из различных течений; …чтобы назначение делегатов на партийный съезд происходило на соответствующих федеральных съездах; в случае же, если назначения будут производиться иным способом, полномочия по выбору членов возможных комитетов должны быть переданы официальным представителям различных течений. …чтобы наконец было признано право выдвигать и утверждать докладчиков, которые будут разъяснять съезду позиции того или иного течения».

Как видно, документ не содержал ничего необычного, ничего, что могло бы оправдать обвинения в фракционности. Речь шла лишь о том, чтобы в ходе предсъездовских дискуссий и на самом съезде было обеспечено свободное выражение мнений. Однако когда 7 июня «L’Unità» опубликовала документ левых, Исполком «обнаружил», что в апреле и июне партией были «перехвачены» два других «фракционных документа» — явное доказательство, как комментировал Исполком, фракционной деятельности, причём тайной, которая «несла в себе зародыш раскола в партии». Подписавшие документ были немедленно отстранены от своих постов в организации и поставлены под угрозой исключения.

Чтобы дать представление о климате настоящего террора, который, по образцу господствующего сталинизма, утвердился в Италии (и к тому же в период фашистской диктатуры), мы приводим цитату из «совершенно секретной циркулярной инструкции», разосланной межрегиональным чиновникам. Им предписывалось «немедленно избавляться от тех, кто (пытается) расколоть силы партии и превратить её в замаскированную социал-демократическую партию». В этой «совершенно секретной циркулярной инструкции» давались следующие практические указания: «Национальный комитет левой фракции использует поездки некоторых товарищей для установления связей с различными федерациями (…) Вам необходимо организовать, чтобы в случае прибытия этих людей в наши местные организации или при встрече с ними во время ваших поездок, после получения помощи от местных товарищей, и они сами, и их жилища были немедленно обысканы. Весь фракционный материал, который может быть у них обнаружен (циркуляры, адреса, письма и т. д.), должен быть отправлен нам. Разумеется, занимаясь этой партийной полицейской работой, вы должны заявлять заинтересованным лицам, что выполняете определённое категорическое предписание Исполнительного комитета». Вскоре после этого «Согласительный комитет» был распущен с одобрения представителя Интернационала. Всякому, кто не подчинялся приказу, грозило исключение.

Хотя Юмбер-Дро и обещал «полную свободу идеологической дискуссии», в ходе партийных переговоров левые без обиняков охарактеризовали процедуру голосования как «джолиттианскую» (Джолитти, один из самых видных деятелей либерализма и послевоенной демократии, в 1921 году заключил коалицию с Муссолини, что позволило фашистам войти в парламент. «Джолиттианский метод», на который ссылались левые, использовался этим демократическим лидером для обеспечения своих неизменных побед на выборах и заключался в создании широкого консенсуса как с помощью мафиозных организаций, так и при поддержке «сквадре маццьере», финансируемых непосредственно его политическими сторонниками — своего рода предшественника фашистского сквадризма).

Поэтому было вполне предсказуемо, что на III съезде ИКП, вместо идеологического столкновения двух партийных тенденций, на первый план выйдет мучительный выбор между расколом и единством, фракцией и дисциплиной.

Исполнительный комитет Интернационала перешёл в наступление на итальянских левых в конце апреля 1925 года, когда V расширенный пленум утвердил «Резолюцию по итальянскому вопросу», в которой говорилось: «Ныне очевидно, что бордигистская идеология является главным препятствием на пути большевизации партии. Поэтому все усилия должны быть направлены на устранение этого препятствия». В этой резолюции не содержалось никаких указаний на задачи и тактические цели, которые партия должна была перед собой ставить; она представляла собой не что иное, как нападки на «идеологию» итальянских левых, объявленную «побочным продуктом II Интернационала» и противоречащей «ленинизму» по трём принципиальным вопросам: абсентеизм, роль партии и партийная тактика. Итальянских левых, как утверждалось в документе, по-прежнему можно было характеризовать как парламентских абсентеистов, несмотря на отказ от этой тактики на II конгрессе; этот признак, как утверждалось, обрекал партию на политическую инерцию, ибо он означал отказ от необходимости завоевания масс, ослеплял её относительно природы фашизма и, наконец, окостенял её тактику. Всё это противостояло «ленинизму», который, по мнению автора документа, «представляет собой гибкую тактику, постоянно адаптирующуюся к меняющейся экономической и политической обстановке в мире; готовую оперативно изменять свои лозунги и позицию, дабы оставаться в контакте с массами».

4 сентября Исполнительный комитет Коминтерна направил Дирекции ИКП письмо, опубликованное в «L’Unità» 7 октября, в котором повторялись и развивались все обвинения, уже выдвинутые против итальянских левых. Два характерных положения — касательно антифашистской борьбы и концепции партии — теперь излагаются открыто и уже предвещают сталинскую контрреволюцию (и, ирония судьбы, документ был составлен теми, кто впоследствии сам стал жертвой сталинизма).

Левые неоднократно заявляли, что считают фашизм несчастьем прежде всего потому, что он, в силу своей политики насилия и преследований, вдохнул жизнь в легалистское и демократическое антифашистское движение. Именно поэтому левые считали необходимым атаковать демократию и социал-демократию с той же силой, что и фашизм. Ведь именно демократия и социал-демократия породили, взрастили и поддержали фашистское движение. Левые неустанно разоблачали классовую природу и соучастие тех так называемых оппозиций, которые предлагали легальные и конституционные методы.

Эта ясная классовая позиция была решительно осуждена Коммунистическим Интернационалом, который к тому времени отчаянно искал немедленных успехов — реальных или мнимых. Левых обвинили в том, что они не провели «анализ различных социальных слоёв, составляющих основу фашизма, их интересов и их различий». Левых обвинили в том, что они «не предупреждали, что социал-демократическое или левобуржуазное правительство и фашистское правительство — не одно и то же», и что поэтому партия, не желая предстать перед пролетариатом как «поддерживающая фашизм у власти, если бы у неё была возможность заменить его Авентинским парламентом», должна была вмешиваться «своими электоральными силами в пользу того или иного буржуазного противника».

Эта мнимая проблема, столь любезная сердцу ренегатов всех мастей, была блестяще разрешена левыми в Лионских тезисах. Они показали, что фашизм ничем не отличается от демократии, ибо оба коренятся в одном и том же классе и выражают интересы одного и того же класса — буржуазии. Фашистское движение есть не что иное, как попытка — с контрреволюционной целью — добиться политического объединения конфликтующих интересов различных буржуазных группировок.

Не следует забывать, что муссолиниевский фашизм никогда бы не возник, а сам Муссолини, вероятно, продолжал бы действовать в рядах Итальянской социалистической партии, если бы эта партия поддержала войну подобно всем национальным социалистическим партиям Второго Интернационала. Именно сильное присутствие левых внутри партии помешало итальянскому социализму поддаться полному предательству, совершённому социал-демократией (за редчайшими исключениями) в других странах. Фашизм, изначально движение интервенционистское и демократическое, родился в 1914 году как реакция на классовую, революционную позицию левых и финансировался Антантой через сторонников во Французской социалистической партии. В 1922 году он пришёл к власти легально — при поддержке всех демократических партий и в союзе с итальянской социал-демократией. Более того, с буржуазно-легалистской точки зрения фашистский режим оставался законным правительством Италии на протяжении всех 1920-х годов.

Основа строгого анализа левых — не мнения, а определённые материальные и социальные предпосылки. Авторы документа Интернационала были вынуждены так или иначе с этим анализом расправиться. Они решили эту проблему классическим для оппортунизма путём: разграничив программу и тактику, теорию и практику.

«С общей точки исторического развития, — писала Исполнительная комиссия Коммунистического Интернационала, — социалисты связаны с фашизмом. Они доказали это своим общим отношением (…) к фашизму — от избирательного перемирия между социалистическими и фашистскими партиями (…) вплоть до недавних заявлений Арагоны и Бальдези в фашистской газете, которые показывают, что через год после убийства Маттеотти социал-реформистские лидеры ищут почву для сотрудничества с фашизмом и сожалеют о враждебности, питаемой рабочим классом против него (…) Социалисты и максималисты связаны с фашизмом своей защитой капиталистического строя и капиталистических интересов от пролетарской революции. С общей исторической точки зрения они тем самым составляют левое крыло фашизма. Однако тактика нашей партии, не упуская из виду эту общую перспективу, не может в повседневной работе пренебрегать существенными расхождениями между различными течениями буржуазии, чтобы сталкивать их друг с другом и искоренять их влияние среди временно дезориентированных рабочих масс», — продолжал текст. Левые, «поскольку видели лишь общую перспективу, не поняли, что тактически партия должна использовать конфликты внутри самого лагеря буржуазии и фашизма».

Таковы были богохульства, которые Коммунистический Интернационал, ещё не ставший контрреволюционным, в итоге сформулировал; те самые богохульства, которые Грамши и его группа повторяли в Италии. И эти же богохульства легли в основу всей контрреволюционной работы по объятию демократии — включая апелляцию к «разумным фашистам» — которая нашла высшее выражение в партизанских коалициях и поныне держит пролетариат прикованным к буржуазной демократии. Единый фронт, таким образом, рассматривался уже не как тактическое орудие разоблачения предательства социал-демократических вождей и искоренения их влияния среди рабочих масс, а как средство давления, чтобы склонить чашу весов в пользу той или иной конфликтующей группы буржуазии.

Другим пунктом, по которому Интернационал критиковал левых, была концепция партии и партийной организации. В своей «Платформе левых», левые заявили: «Партия — это орган, синтезирующий и объединяющий различные индивидуальные и групповые инициативы, порождаемые классовой борьбой. Такая партийная организация должна быть способна возвыситься над отдельными категориями, чтобы синтезировать элементы, происходящие из различных слоёв пролетариата, из крестьянства и из перебежчиков из буржуазного класса, и т. д., и т. п.».

Эта формулировка, вызвавшая столь громкий скандал среди итальянского руководства, вызвала бы аналогичную реакцию и у лидеров Коминтерна, которые (в несколько более серьёзном тоне, нежели их итальянские эпигоны) усмотрели в ней несомненные симптомы меньшевизма: «Если социальный состав оставляет место для перебежчиков из буржуазии, — писала московская Исполком, — это было бы крайне опасно». Итальянские центристы, в свою очередь, обвинили левых в намерении превратить партию «в межклассовую организацию, в синтез интересов, который абсолютно невозможно синтезировать» (L’Unità, 7 июля 1925 года).

В своей бесчестной кампании против левых, центристов не интересовало опровержение их позиций на доктринальных и тактических основаниях; они не противопоставляли своих тезисов тезисам левых. Уверенные в своей монополии на партийные средства информации и исполнительные органы, они вели войну с помощью самых вопиющих искажений и клеветы. Очень часто их статьи изобиловали фразами вроде: «Это груда ошибок и довольно нелепых утверждений»; «Это куча хлама, лишённая здравого смысла и элементарной теоретической перспективы»; «Мешанина из банальностей, щедро сдобренная изрядной долей недобросовестности, шарлатанства и демагогии» — и т. д., и т. п.

Предсказание, что отдельные перебежчики из буржуазного класса будут, как и в прошлом, переходить на сторону революции и вступать в Коммунистическую партию, отнюдь не было новым открытием итальянских левых; оно не было вызвано и «недоверием» к рабочему классу или «променьшевистской» позицией. Именно Маркс заявил, что «как прежде часть дворянства переходила к буржуазии, так теперь часть буржуазии переходит к пролетариату, именно — часть буржуа-идеологов, которые возвысились до теоретического понимания всего хода исторического движения». Позиция Грамши в этом вопросе сводилась к тому, что партия в том виде, в каком её понимали левые, была бы хороша во времена Маркса и Энгельса, когда «она ограничивалась регистрацией успехов рабочего класса и пропагандистской работой», но это определённо не так в эпоху «ленинизма», когда «партия ведёт массы, руководит классовой борьбой и не ограничивается ролью публичного нотариуса». Бедный старина Карл Маркс, низведённый до роли нотариуса эпигонами Сталина! При таком положении дел, продолжали центристы, интеллектуалы больше не могут играть никакой роли в Коммунистической партии, которая есть партия пролетарская и состоит из пролетариев.

Если бы речь шла о серьёзном столкновении идей между центристским течением во главе с Грамши и левыми, легко было бы ответить на их критику, указав, что ни Грамши, ни Тераачини, ни Тольятти, ни Скоччимарро, ни Таско, равно как и подавляющее большинство рабочих лидеров, не были пролетариями. Более того, располагая цифрами, мы могли бы показать, что с 1923 года, при руководстве ординовистов, число рабочих на руководящих постах — как на вершине партии, так и на местах — значительно сократилось по сравнению с предшествующим периодом.

Вопрос ограждения партии от оппортунистической угрозы, разумеется, не имел ничего общего с обеспечением численной пролетарской «гегемонии» внутри партии путём бойкота интеллектуалов, а тем более с её «большевизацией». Решение лежало в иной плоскости, и левые правильно изложили его на VI расширенном пленуме Исполкома Коминтерна: «Нам возразят, что мы требуем того же, чего добиваются и все правые элементы, — а именно территориальных организаций, на собраниях которых дискуссией завладевают интеллектуалы со своими пространными речами. Но опасность демагогии и обмана со стороны вождей существовала всегда, с самого возникновения пролетарской партии; и тем не менее ни Маркс, ни Ленин, которые глубоко исследовали эту проблему не думали решать её путём бойкота интеллектуалов и непролетариев. Напротив, они постоянно подчёркивали исторически необходимую роль перебежчиков из господствующего класса в революции. Общеизвестно, что оппортунизм и предательство обычно проникают в партию и в массы через тех или иных лидеров, но борьба с этой опасностью должна вестись иными средствами. Даже если бы рабочий класс мог обойтись без своих лидеров, агитаторов, журналистов и т. д., у него не осталось бы иного выбора, кроме как искать их в собственных рядах. Однако риск того, что эти выходцы из рабочих, став лидерами, поддадутся коррупции и демагогии, ничуть не меньше, чем аналогичный риск для интеллектуалов. Всем известно, что в некоторых случаях именно бывшие рабочие играли самые грязные роли в рабочем движении. И наконец, разве заводская ячейковая организация в нынешнем её виде не устранила роль интеллектуала? Напротив, интеллектуалы наряду с бывшими рабочими составляют партийный аппарат. Социальная роль этих элементов не только изменилась, но стала ещё опаснее. Если мы признаём, что эти элементы могут быть развращены своим официальным положением, трудность остаётся, ибо мы наделили их куда большей ответственностью, чем в прошлом. На небольших собраниях фабричных советов рабочие на практике имеют мало свободы манёвра; их численность недостаточна, чтобы их классовый инстинкт мог оказывать влияние на партию. Следовательно, мы предостерегаем не от опасности снижения интеллектуалов, а, напротив, от того, что рабочие в заводских ячейках озабочены лишь непосредственными нуждами своего конкретного предприятия и неспособны охватить более широкие проблемы общего революционного развития своего класса». (L’Unità, 7 июля 1925 г.)

***

Даже с организационной точки зрения выбор Лиона в качестве места проведения съезда был не самым разумным решением; в действительности его диктовал не столько вопрос безопасности, сколько точный политический расчёт. Миланская федерация, которой удалось сохранить эффективную организацию и в составе которой находились руководители подпольного аппарата партии (так называемого «L’Ufficio 1 – Бюро 1»), предложила партийному руководству (центру) подходящее место для нелегального собрания в Милане. Было предложено множество конспиративных квартир, охрану и безопасность которых гарантировали сотни опытных и надёжных товарищей. Центр отклонил это предложение, даже не проверив его осуществимость. Решение о проведении съезда за границей было принято заранее. Чтобы попасть на съезд, делегатам, уже находившимся под надзором полиции, пришлось тайно пересечь французскую границу. Их пребывание во Франции также должно было оставаться тайным, поскольку большинство из них имело фальшивые документы. По прибытии в Лион делегатам приходилось собираться тайно, постоянно меняя место встречи, поскольку полиция пыталась их выследить. Следовательно, и возвращение в Италию после окончания съезда было нелегальным. Но главное, что позволяло проведение съезда во Франции, — это полный и ничем не ограниченный контроль руководства над составом делегатов.

Тот факт, что около семидесяти делегатам удалось пересечь границу «прямо под носом у пограничников», сталинистская историография преподносит как огромный успех и наглядный пример отличной работы нелегального аппарата партии, к тому времени уже очищенного от левых элементов. Что итальянская позиция, напротив, хорошо знала своё дело, доказывается не только тем, что по возвращении в Италию был арестован не один участник съезда, но прежде всего тем, что фашистской полиции удалось установить Лион как место проведения съезда, взять под наблюдение по крайней мере некоторых из наиболее видных делегатов и получить непосредственно из Франции подробный отчёт о ходе съезда. В этой связи уместно спросить: в какой мере весь этот переход «под носом у пограничников» объясняется искусством руководителей подпольного аппарата ИКП, а в какой — желанием фашизма оставить ход съезда «непотревоженным»? Бенито Муссолини, бывший левый радикал, должно быть, наслаждался зрелищем того, что происходило внутри Коммунистической партии (единственной подлинно антифашистской партии — не потому, что она была демократической, а потому что она была антикапиталистической): как просталинское, а следовательно, пророссийское крыло вело ожесточённую битву, не зная пощады, чтобы окончательно разгромить и изгнать из партии революционное течение.

Яркий пример того, как партию «подготовили» к разгрому левых, мы находим в статье «L’Unità» от 12 июня 1925 года под заголовком «Внутрипартийная демократия и свобода дискуссии». Это наглядное свидетельство иезуитства центристов. Статья, по сути, объявляет более чем за полгода за события: каким бы ни был приговор съезда, центристы всё равно победят, ибо они на стороне Интернационала. «Товарищи из «Comitato d’Intesa» («Комитет согласия») рассуждают так: принцип демократического централизма действует лишь в межсъездовской период (…) В предсъездовской период, однако, дело обстоит иначе (…) Центральный Комитет остаётся у руля для решения текущих дел и обеспечения непрерывности партийной работы, но он не вправе использовать своё положение, свою «власть» для продвижения интересов того течения, чьими представителями он является. Они должны выйти на поле «свободной конкуренции» с другими течениями — и на равных условиях (…) Эта концепция глубоко ошибочна. Мы можем заявить это без всякой опаски быть обвинёнными в партийном «джолиттианстве». Оспариваемые нами тезисы были бы верны, если бы программа и директива коммунистической партии проистекали исключительно из свободной дискуссии и состязания идей, а ЦК получал свою власть лишь из электоральной реакции партийных масс (…) В Коммунистической партии всё иначе (…) Партийное членство не является высшим арбитром и не может выносить суверенных решений о правильности тех или иных мнений и течений. Всегда существует мнение или течение, находящееся в «привилегированном» положении, которое должно восторжествовать — и это торжество должно быть обеспечено. И это — то, которое принято Коммунистическим Интернационалом, одобрено и освящено всемирными конгрессами всех секций Интернационала».

Прежде всего, эта статья является очевидным признанием того, что центристская фракция находилась в явном меньшинстве внутри партии. Но кроме этого, бросается в глаза священническая методология: центристы, казалось бы, отстаивают правильную мысль, которую итальянские левые всегда защищали, — а именно, что коммунистической партии недоступно проводить на местах политику, противоречащую решениям, одобренным конгрессами Интернационала. Именно левые неоднократно утверждали это требование, добавляя при этом, что во главе национальной партии должны стоять представители того течения, которое наилучшим образом согласуется с директивами Коминтерна. И доказательство максимальной последовательности, с которой левые исповедовали этот принцип, было дано в 1923 году, когда они добровольно уступили (после наших настойчивых просьб) руководство партией — несмотря на то, что практически все члены партии поддерживали их политику.

Левые никогда не требовали демократических гарантий, ибо никогда не признавали чудотворной функции демократического метода. Демократия всегда рассматривалась коммунистами как орудие обмана, с помощью которого господствующий класс осуществляет свою диктатуру. Тот факт, что демократический метод может использоваться даже партией рабочего класса на определённом этапе её развития, разумеется, не означает, что коммунисты принимают его в принципе. Напротив, чем скорее они выйдут из этой фазы, тем лучше.

Ещё в 1922 году партия заявила: «Нехорошо возводить в принцип применение демократического механизма. Наряду с функцией совещательной, аналогичной законодательной функции государственного аппарата, партия несёт исполнительную ответственность, которая в решающие моменты борьбы непосредственно соответствует ответственности армии и требует максимальной иерархической дисциплины (…) Мы не видим оснований априорно полагать, что большинство партии непременно примет верное решение, будто оно является непогрешимым арбитром (…) Даже в такой организации, как партия, где состав членства является результатом отбора, добровольного и сознательного вступления и регламентации приёма, вердикт большинства сам по себе не есть наилучший (…) Демократический механизм был для нас материальным инструментом, служившим построению нашей внутренней организации и выработке наших уставов; он не есть обязательная политическая линия. Поэтому мы никогда не возведём в принцип знаменитую организационную формулу «демократического централизма». Демократия никогда не может быть для нас принципом». («Демократический принцип», Rassegna Comunista, № 18, 28 февраля 1922 года)

Уже в 1922 левые надеялись, что формула «демократического централизма» будет отброшена, предлагая, «чтобы коммунистическая партия строила свою организацию на основе „органического централизма“». Очевидно, это был бы тот рубеж, когда правильная тактическая линия позволила бы достичь полной однородности внутри партии, за пределами течений и фракций. Отвергать и подавлять демократический процесс и само существование фракций, сохраняя при этом демократическую форму совещаний и ведя на съезде ожесточённейшую политическую борьбу против инакомыслящих, представляло бы собой, напротив, явный пример фракционности сверху и использование наихудших из демократических методов — т. е. методов Джолитти.

Используя тот факт, что многие секции не могли прислать свои голоса, маневрирование руководства грубо исказило реальное положение дел: левые по-прежнему сохраняли подавляющее большинство в партии — что признавали даже центристы. Однако к моменту Лионского съезда, несмотря на все уловки Центра, левые всё ещё располагали большинством внутри партии. Несмотря на «фильтры», расставленные партийным руководством, в Лионе собралось примерно равное число делегатов с обеих сторон. Что касается знаменитой «базы», её было крайне трудно опросить: фашисты, как всем было хорошо известно, контролировали Италию, и поэтому секционные собрания, а особенно конгрессы провинциальных федераций, не могли быть полноценными из-за необходимости конспирации.

Тем не менее, центристские лидеры нашли довольно хитроумный выход: было решено, что любой зарегестрированный член партии, не сумевший проголосовать ни за руководство, ни за левых, будет засчитан как проголосовавший за тезисы руководства. Даже возможность воздержаться была исключена — все воздержавшиеся также причислялись к грамшианскому центру. Учитывая, что подготовка к съезду велась с 1925 года, партийные списки теоретически соответствовали именно этому году. Если реальный голос левых в Лионе составлял 10% от численности членов предыдущего года, то нетрудно было приписать Центру заявленные 90%!

Дальнейшим доказательством того, что парламентский метод пустил глубокие корни в Интернационале и в руководстве итальянской партии, служит тот факт, что левых принудили — во имя самой пагубной из буржуазно-демократических лицемерий, «представительства меньшинств», — войти в новое руководство партии под угрозой исключения в случае отказа. Представители левых, точно так же, как и в 1923 году, когда они добровольно уступили руководство группе Грамши, теперь отказывались участвовать в руководстве — не для того, чтобы «саботировать партию», не из духа фракционности, а потому что они считали недопустимым брать на себя бремя исполнительной власти, которая, по их мнению, находилась в противоречии с программными основами революционного марксизма. Предложение левых было, как всегда, безупречно лояльным: «Мы даём вам наше слово, что не будет вести фракционной работы и не предпримем никакой фракционной деятельности. Мы также подтверждаем наше предложение сотрудничать на периферии партии, но просим исключить нас из участия в руководстве. Поскольку в наших уставах нет ничего, что могло бы нас принудить, мы просим не навязывать нам эту меру силой».

Юмбер-Дроз, представитель Коминтерна, пригрозил товарищам из левых: «Они должны работать в партии полностью, активно, на постах, которые им будут назначены (…) в противном случае они подлежат исключению». Так случилось, что двое товарищей из коммунистической левой фракции, которую обвиняли в меньшевизме, анархизме, синдикализме и оппортунизме, были принудительно введены в центральный комитет партии. Лионский съезд завершился заявлением левых, в котором они открыто осудили предателей, ссылаясь не столько на сфальсифицированный подсчёт голосов, сколько на лицемерный фарс с включением двух представителей левых в новое руководство.

Против применения таких методов и против результата, полученного столь мошенническим путём, у левых не оставалась иного выхода, кроме как обратиться в Контрольную комиссию Коминтерна. Контрольная комиссия отказалась рассматривать обвинения левых против руководства ИКП, и об этой официальной жалобе больше ничего не было слышно.

***

В 1970 году в нашем сборнике основополагающих партийных текстов «In Difesa della Continuità del Programma Comunista» («В защиту непрерывности коммунистической программы») мы писали: «Лионский съезд состоялся всего через несколько месяцев после XIV съезда Российской партии, на котором практически вся старая большевистская гвардия — начиная с Каменева и Зиновьева — поднялась в протесте, столь же страстном, сколько и неожиданном: против «приукрашивания НЭПа»; против лозунга Бухарина и «красных профессоров» «Обогащайтесь, крестьяне!»; против удушающего режима, установленного Сталиным внутри партии. И всего через месяц после Лионского съезда VI Расширенный пленум Исполнительного комитета Коммунистического Интернационала обрушит всю мощь бюрократического красноречия на единственную международную силу, которая выступила и осудила глубокий кризис в Коминтерне, — а именно на «итальянских» левых, — и тем самым проложит путь к последующему шельмованию Российской оппозиции в ноябре и декабре.

Интернациональное коммунистическое движение достигло своего рокового рубежа. И точно так же, как на XIV съезде Российской Коммунистической партии Каменев, Зиновьев и Крупская сознавали, что в их словах выражается восстание одних социальных и материальных сил против других в пределах Российского государства — сил, в тысячу раз более могущественных, чем отдельные личности, сменявшие друг друга на трибуне, — так и на международной арене итальянские левые знали, что их проект тезисов, который, как обычно, выходил далеко за узкие рамки «итальянского вопроса» и охватывал всё мировое поле коммунистической тактики, был выражением исторической линии, которая в течение нескольких месяцев пройдёт через Китай и, благодаря редкой и на долгие годы уникальной конвергенции объективных обстоятельств, через Англию — то есть как через полуколониальную страну, так и через метрополию империализма по преимуществу.

Годом решающего испытания стал 1926-й. В конечном счёте исход титанических битв, которые вели китайские рабочие и крестьяне и британский пролетариат, должен был определить судьбу как Советской России, так и Коммунистического Интернационала. В течение 1926 года Российская оппозиция с ужасающей отчётливостью осознала необходимость распутать клубок истории, и Троцкий с Зиновьевым, преодолев былые разногласия, образовали отчаянную коалицию перед лицом надвигающейся контрреволюционной опасности. Троцкий, в особенности, оказал замечательное сопротивление и вышел из борьбы побеждённым лишь к концу 1927 года. Поражение Российской оппозиции, крушение китайской революции и разгром Всеобщей забастовки в Англии ознаменовали собой гибель всего интернационального коммунистического движения».

Возрождение единой мировой коммунистической партии и возвращение пролетариев всех стран на передовые рубежи революционной борьбы потребуют от нас упорного и бескомпромиссного восстановления и следования той программе, которая была отброшена в 1926 году.